В центре деревни всё было плотнее. Особенно возле домов, которым больше пятидесяти лет.
Я обошёл всю Равнинную до полудня. Сеть была распределена очагами. Не сплошной ковёр, не единая явная формация, а множество мелких узлов, связанных под землёй. Они поддерживали общий фон деревни. Мягкий, успокаивающий, подавляющий резкие желания. Но мой двор был отдельной историей.
В саду у нас плотность растений равнялась почти всей остальной деревне вместе взятой, поэтому мысль, что ловушку ставили лично на меня, превратилась в факт. Оставался вопрос: деревня была частью ловушки с самого начала или мой дом просто встроили в старую систему и усилили под меня?
Я решил выяснить этот вопрос.
Самым старым жителем деревни был дед Левко. Не мудрец, не знахарь, не хранитель тайных преданий, а обычный старик, сухой настолько, будто из него солнце и время за долгие годы вытянули всю влагу. Кожа у него была тёмная, морщинистая, пальцы кривые. Ходил Левко медленно, полусогнувшись и опираясь на трость, как ходят только ветхие старики.
Дед давно отправился бы к праотцам, если бы не выращивал за домом клубнику: мелкую, тёмно-красную, сладкую настолько, что Фаэлина каждый год брала у него несколько корзинок для варенья. Он всегда приносил нам первую миску урожая. Взамен я пару раз презентовал ему настойку «собственного приготовления». Алкоголя там было меньше, чем он думал, а вот основой было укрепляющее зелье, разбавленное травами и ягодным соком. Такое мёртвого не подняло бы, но старика лечило и добавляло ему лишних лет жизни.
Я нашёл его на лавке у дома. Старик грелся на солнце.
— Здравы будьте, дед Левко, — поздоровался я, садясь рядом.
Дед поднял на меня мутноватые глаза.
— Буду… — согласился старик. Голос у него был тонкий, сухой.
Я поговорил с ним немного о погоде, о клубнике и о позавчерашнем. Старик отвечал вяло, отмахивался. Говорил, что всякое бывает, что беда пришла и ушла, что Урм разберётся, как людям жить дальше. На диалог старик не был настроен.
Я поглядел на него и понял, что ничего полезного он мне не скажет и по прошлому деревни не просветит. Не потому, что скрывает что-то, просто сам не считает важным. Он готов греться на солнышке и отдыхать, а вот разговаривать о прошлом не готов.
Пришлось зайти с другого края.
Я положил ладонь ему на плечо, сжал, будто приободряюще, а затем встретился с ним взглядами и применил навык.
Память старика была неважной, как перезревший фрукт. Слоистая, рыхлая, с провалами и повторами. Такую лишний раз трогать не будешь, чтобы не развалилась, и никак не укрепишь — будет рассыпаться и проминаться под пальцами, как песочный домик.