Давид убрал свою огромную ладонь от моего рта. Ледяной воздух ворвался в легкие, но я его почти не почувствовала. Я ошарашенно смотрела на него, пытаясь осознать смысл только что произнесенных им слов. Губы шевельнулись, но из них вырвалось только одно, до смешного детское:
– Сам дурак! – огрызнулась я, голос сел от подступивших эмоций.
На его лице промелькнула кривая усмешка, но она не коснулась серых глаз, которые смотрели на меня с тревогой и такой отчаянной нежностью, что внутри все переворачивалось.
– Это все, что ты услышала из того, что я сказал? – хмыкнул он, качнув головой. – Я тут, значит, душу наизнанку выворачиваю, в любви признаюсь, а в ответ – «сам дурак». Лебедева, ты неисправима.
– А чего ты ожидал? Что я кинусь тебе на шею с криками «я твоя навеки»? – взвилась я, чувствуя, как из глубины души поднимается новая волна ярости. – Ты мне месяц жизни отравил, Романов! Месяц! Я из-за тебя с работы уволилась, домой вернулась! А теперь ты являешься, как ни в чем не бывало, и… и…
Голос сорвался. Я не буду плакать. Точно не буду. Не буду же?
– И люблю тебя, – закончил он за меня, его голос стал ниже, мягче, а у меня по спине побежали предательские мурашки. – Я знаю, что придурок, Оль. Знаю, что все испортил. Но я готов все исправить. Если ты мне позволишь.
Он протянул руку. Его ледяные пальцы осторожно, почти невесомо, коснулись моей щеки. Я вздрогнула, но не отстранилась.
– Почему ты сразу не сказал? – прошептала я почти неслышно. – Про то, что вернешься? Три недели я считала, что ты рано или поздно улетишь, а потом этот билет… И еще ты молчал…
– Потому что я идиот, – просто ответил он. – Я думал, это очевидно. Думал, ты поймешь, что я… что ты для меня не просто «интересный опыт». Я не умею говорить о чувствах, Оль. Я привык действовать. И я думал, что мои действия говорят громче любых слов.
Он смотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. Вся моя броня, все мои защитные механизмы трещали по швам.
– Ты… – я сглотнула, – ты правда меня любишь?
Вместо ответа Романов одним резким движением сократил расстояние между нами. Его губы, ледяные от мороза, обрушились на мои, выбивая весь воздух из легких. Это было не нежное прикосновение. Это был голодный, отчаянный захват. Требовательный и грубый. Он целовал так, будто пытался силой вбить в меня правду своих слов, выжечь из моей памяти весь этот проклятый, одинокий месяц, каждую минуту, проведенную без него.
На одно короткое мгновение я застыла от шока, а потом… ответила. С такой же яростью, с таким же отчаянием. Мои руки сами собой обвились вокруг его мощной шеи, пальцы впились в его густые волосы на затылке, притягивая его еще ближе.