– А в чем тогда, прости, дело? – спрашивает Татьяна.
– Во многом, мам. В характере. В химии. В мироощущении. В физике, в конце концов. К человеку должно тянуть. От человека рядом должно гореть. Ты должен сходить с ума от волнения уже просто от того, что видишь его имя на экране телефона, когда он пишет «доброе, блин, утро»! – выдает Оля. Ее губы дрожат. И кто бы знал, как сильно мне в этот момент хочется просто взять и просто эти губы поцеловать!
Остановить эту гребаную дрожь своим поцелуем, прошептав, что она права, блять! Во всем права!
– И что, с Давидом горит? – спрашивает мать у дочери. – Тогда чего же, если он такой идеальный для тебя, ты уволилась из его ресторана и совершенно убитая вернулась в эту богом забытую дыру?
– Дура я у вас с папой потому что! – всхлипывает Ольга. – Влюбилась потому что! – выкрикивает. – Втрескалась, как идиотка, в того, кому это на хрен было не нужно! – психует, подскакивая на ноги, с грохотом нечаянно переворачивая табуретку. – Простите, мне надо выйти, – бросает дрожащим голосом уже на бегу.
– Доченька! – подрывается Татьяна. – Постой!
– Не надо, – вскакиваю я следом, – дальше я сам, – вылетаю из кухни в тот момент, когда входная дверь хлопает, а Оля вылетает из дома без шапки в долбанные минус двадцать.
Идиотка. Какая же я идиотка!
Эта мысль билась в черепушке набатом, заглушая все остальные звуки. В ушах все еще звенел мой собственный, сорвавшийся на визг голос:
«Втрескалась в того, кому это на хрен было не нужно!»
Ляпнула! Взяла и ляпнула! Прямо при нем! При родителях! При этом унылом Ванечке! Вывернула всю свою жалкую, растоптанную душу наизнанку.
Браво, Лебедева! Аплодирую стоя!
Ну вот зачем я это сделала? Чтобы он меня пожалел? Чтобы снисходительно похлопал по плечу и сказал: «Бывает, детка»? От этой мысли к горлу подкатила тошнота.
Хотелось выть. Хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось отмотать время назад и прикусить себе язык до крови, лишь бы не произносить этих унизительных, жалких слов. Теперь этот самовлюбленный индюк точно знает, какую власть имеет надо мной. А я… Я теперь просто посмешище. Влюбленная дура, которая сама же и подписала себе приговор.
Колючий морозный воздух обжигал легкие, но я почти не чувствовала холода. Внутри все горело. Горело от стыда, от унижения, от бессильной злости на саму себя. Снежинки таяли на горящих щеках, смешиваясь со слезами, которые я отчаянно пыталась сдержать. Не хватало еще разреветься посреди улицы, как обиженная пятиклассница, у которой отняли любимую куклу. Я сильная. Я справлюсь. Я всегда справлялась.