Только почему-то сейчас в это верилось с трудом.
Ноги в дурацких отцовских валенках то и дело проваливались в рыхлый снег, но я упрямо шла вперед, сама не зная куда. Пар вырывался изо рта белым облачком. Я часто моргала, пытаясь прогнать предательскую влагу с ресниц. Нужно было просто подышать. Прийти в себя. Собрать остатки гордости в кулак и решить, что делать дальше.
Я брела по тихой улочке частного сектора, мимо одинаковых заборов, за которыми прятались уютные, утопающие в снегу дома. Из труб вился дымок, в окнах горел теплый свет. Обычная, размеренная жизнь, в которую я так бесцеремонно ворвалась со своей драмой. Наверняка мама сейчас пытается как-то объяснить папе и Ване мое неадекватное поведение, а Романов… Что он? Наверняка упивается своим триумфом. Стоит там, скрестив руки на своей необъятной груди, и самодовольно ухмыляется.
Я так погрузилась в свои мысли, что не услышала за спиной торопливые, тяжелые шаги и хруст снега. Внезапно на мою голову опустилось что-то мягкое и теплое. Я замерла от неожиданности, инстинктивно вжав голову в плечи. Огромные, горячие ладони неуклюже, но настойчиво натянули на мои уши вязаную шапку.
Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Медленно, боясь поверить в собственную догадку, я обернулась.
Давид стоял в паре шагов от меня. В одной толстовке с накинутым на голову капюшоном, без куртки.
– Ты совсем больная? – его голос был хриплым, низким, но в нем не было злости. Только какая-то странная, несвойственная ему тревога. – Без шапки в такой мороз. Заболеешь же.
– Тебя это волновать не должно, – огрызнулась я, но шапку натянула пониже. – Что тебе нужно, Романов?
– Дава, – мягко поправил он, делая шаг ко мне. – Нам нужно поговорить.
– Не подходи! – выставила я руку, как щит. – Я не хочу с тобой разговаривать. Я все сказала.
– Нет, – Давид проигнорировал мою просьбу, сокращая дистанцию. – Это ты все сказала. А я – нет.
– А мне не интересно, что ты там скажешь! – я развернулась, собираясь уйти, но его рука молниеносно перехватила мой локоть.
– А придется послушать, – он развернул меня к себе.
– Отпусти! Я не хочу ничего слушать! Ты все уже показал своим билетом! – я попыталась вырваться, но хватка мужчины была железной.
– Оля, перестань! – рыкнул, теряя терпение.
– Отва…
Давид резко зажал мне рот своей огромной, горячей ладонью. Я замерла, ошарашенно глядя на него.
– Нет, ты меня выслушаешь, – прошипел он мне в самое лицо, и его глаза потемнели от ярости. – Просто заткнись на минуту и послушай! Да, я идиот. Конченый, самовлюбленный идиот, который не умеет разговаривать. Если бы ты дала мне договорить тогда, в моем кабинете, если бы не устроила этот цирк, ты бы знала, что я улетал бы всего на пару дней! На пару, черт возьми, дней, чтобы принять эту проклятую квартиру и вернуться! К тебе! Потому что ты… – Романов замолчал, судорожно втягивая морозный воздух. – Потому что я, кажется, втрескался в тебя еще сильнее, чем ты в меня, Лебедева. Потому что я люблю тебя, дура упрямая.