Пятница, 19 января. День
Ленинград, проспект Газа
— Андрей… — Марина сильно нервничала. Она то отряхивала школьное платье, то водила глазами по полкам стеллажа, то теребила косичку. — Извини, пожалуйста, за… За недоверие, за всё! Мне столько всего наговорили, что я запуталась! Начала думать о тебе черт знает что, но Арлен Михайлович…
— Ах, Арлен Миха-айлович… — затянул я. — Из Комитета, небось?
— Д-да, — смешалась Пухначёва. — Ты его знаешь?
— Встречались, — я неопределенно повел кистью.
— Арлен Михайлович просил, — заторопилась девушка, — как он выразился, протестировать тебя, и я… И я согласилась.
— Ну, и как? — моя усмешечка вышла холодноватой. — Прошел я проверку?
— Андрей… — голос Марины истончился, а глаза набухли слезами.
— Всё нормально, — мягко сказал я, и выставил согнутый мизинец. — Цепляйся! Помнишь, как в детсадике? Мирись-мирись-мирись, и больше не дерись!
Закогтив мой палец изящным мизинчиком, пусть даже испачканным чернилами, Пухначёва улыбнулась сквозь слезы, и сбивчиво заключила детскую мирилку:
— А если будешь драться, то я буду кусаться! Спасибо, Андрей…
Девичий носик жалобно шмыгнул, а я коварно улыбнулся.
— С тебя вафли со сгущенкой! Я их Паштету скормлю — он так без них страдает…
— Ладно! — смутясь, Марина утерла слезы ладонью. — Напеку!
— Эй! — разнесся Пашкин голос. — Началось!
Весь «актив» нашего клуба расселся у старенького телика «Беларусь», черно-белого, зато — комбайна! Рядом с небольшим экраном светилась шкала радиоприемника, а наверху, под лакированной крышкой, прятался проигрыватель.
— С чувством глубокой скорби советский народ провожает в последний путь товарища Леонида Ильича Брежнева…
Под звуки траурных мелодий гроб с телом вынесли из Колонного зала Дома Союзов и уложили на артиллерийский лафет. Кортеж медленно двинулся к Красной площади…
Мне места не досталось — я переминался за спинами друзей, следя за экраном между модным каре Алёны и лохмами Паштета.
Честно говоря, мы особенно не скорбели. Девчонки, правда, вздыхали жалостливо, но в их недолгом житии еще не нашлось места горю. Тому Мелкую я видел в профиль — девушка выглядела задумчивой. Вот ей я верил — безотцовщине, похоронившей маму…
Идея собраться в клубе и пообщаться, раз уж в школу не пускают, принадлежала Кузе, а вот заинтересовать всех удалось Резнику.
Сёма вспомнил о любопытном факте — иностранные дипломаты и шпионы просто ломятся на печальное мероприятие, если оно происходит у стен Кремля. Зачем? А затем, что советский табель о рангах в похоронном шествии отразит новый расклад в Политбюро.