Суббота, 21 октября. День
Ленинград, улица Декабристов
Вялая изморось начиняла воздух противной, зябкой сыростью и жалила лицо холодными иголочками. Дождь замарывал улицы серой унылой мутью, туманя простор, пряча высь.
Люди под зонтиками обгоняли меня на узком тротуаре, спеша укрыться в тепле и сухости. Две девчонки-студенточки, накинув куртки на мокрые волосы, бежали, изнемогая от смеха, словно радуясь ненастью, с визгами перепрыгивая шершавые лужицы.
И только я один брел, угрюмо нахохлившись, сутулясь да вжимая голову в плечи — просто для того, чтобы куртка на спине не задиралась, оттянутая капюшоном.
Вода с небес не лилась, не хлестала в ливневом неистовстве, а кропила город нудным сочивом, размывая ясные, четкие виды в слезливую акварель. И мой минорный настрой идеально ложился на всю эту слякотную мокроту, как протяжный печальный напев — на тоскливую музыку.
«Летять утки-и, летять у-утки…» — пузырем всплыло в памяти.
Я кисло усмехнулся. Третьи сутки держится непогода, а меня тянет гулять…
Вымокну, продрогну, зато не давит пронзительная тишина, завязшая в квартире. Беззвучие мучит, а если и прервется, то скрипом паркета в маминой спальне или тихими всхлипываниями.
Как заслышу, как резанет жалостью… Хватаю куртку — и бегом прочь. На улицу, под дождь. А что, что я могу сделать⁈
Утешить? Как? Вон, пожалел поза-позавчера… Полночи проплакала! Я тогда не выдержал — вылез из теплой постели, оделся-обулся, прихватил трубку монтера… И в метро.
Ночью поезда не ходят, и током не убьет, зато рабочего люда полно, и все такие бдительные… «Посторонним вход воспрещен!»
Под землю я попал со строящейся станции. Пробрался по заброшенному туннелю в так называемый УШ — универсальный штрек, большую полость, где знобко, как в погребе. Случись война — в УШ мигом оборудуют бомбоубежище.
Туда я вышел по «наводке» брейнсёрфинга — закачал себе немного секретов диггера из будущего. Уже и провод телефонный зачистил… Сижу и тупо смотрю на концы, закушенные «крокодильчиками».
«И кому ж ты звонить собрался? А, Дюш? — думаю, свирипея. — Наши и без твоих понуканий ищут входы-выходы! Чужим? Ага… Плаксивым, таким, ноющим голоском: „Дяденьки из ЦРУ! Спасите моего папу, пожалуйста!“ О, да! В Лэнгли от радости джигу спляшут — ленинградский „сверхинформатор“ сам раскрылся! Да еще и папочку сдал… В залог».
Домой я вернулся, вымотанный да измочаленный, едва успев юркнуть к себе — дверь родительской спальни оконтурила световая черта. Пригрелся, задремал…