— В Польской Народной Республике и в Советском Союзе объявлен семидневный траур, — официальным тоном зачитал диктор, любимый ученик самого Левитана. — Первый секретарь ЦК ПОРП Мирослав Милевский ввел в Польше военное положение сроком на девяносто дней… — Зорко глянув в объектив, словно желая удостовериться, слушает ли его народ, он преисполнился казённой торжественности. — Сегодня ночью, решением внеочередного пленума ЦК КПСС, на посту Генерального секретаря ЦК КПСС утвержден Андрей Андреевич Громыко. На двадцать восьмое февраля назначен очередной пленум…
Нервно сглотнув, я выключил телевизор и прикрутил радио.
«Позавтракать надо… — плелись мелкие, совершенно не важные мысли. — Портфель собрать…»
Коротко и резко зазвонил телефон.
— Алё?
Я ожидал услышать Паштета, но провод донес приятный, взволнованный голос Кузи:
— Привет… Ты в курсе?
— В курсе, — мой ответ прозвучал суховато.
— Я из школы звоню, из учительской, — заторопилась девушка, как будто боясь, что я уличу ее в досужей болтовне. — Сегодня уроков не будет. Совсем!
— Понял… Спасибо, Наташ.
Радости не было. Совсем.
Тот же день, позже
Москва, Кремль
Наверное, выражение «скорбное молчание» не слишком подходило к той атмосфере, что сгустилась на объекте «Высота» — в бывшем кабинете Брежнева. Скорее, можно было говорить об «усталой озабоченности». Тягота настоящего давила ощутимо и жестко, а будущее, даже самое близкое, грозило неисчислимыми бедами.
Всё, выдохлось послезнание «Объекта-14»! История прокладывала новую колею…
Андропов мрачно усмехнулся.
Скоропостижный уход Леонида Ильича нежданно — и неизбежно! — запустит подвижки в окостеневшем механизме Политбюро — вверх или вовне. Никто на «ночном пленуме» не показывал виду, но одна половина собравшихся таила в себе довольство и надежду, а другая испытывала неуверенность и боязнь.
Однако все эти мелкие течения струились в глубине, подавленные чудовищным грузом ответственности — за народ, за себя, за страну, за само существование первого в мире государства рабочих и крестьян.
Председатель КГБ, проведя бессонную, тревожную ночь, чувствовал тяжкое утомление, но вот спать его не тянуло — нервическое возбуждение не отпускало, держало в тонусе. Он украдкой осмотрелся.
Устинов будто расплылся, сложив руки на длинном столе для заседаний, и широко отведя локти. Маршал уныло всматривался в стеклянный блеск пустого графина, пальцами выбивая замедленную, неслышную дробь.
А вот Генеральному секретарю не сиделось — Андрей Андреевич, как заведенный, ходил наискосок, сложив руки за спиной и чуть сутулясь, словно под гнетом неожиданно свалившихся беспокойств. Иногда он застывал у окна, как будто любуясь Троицкой башней — и снова мерил шагами кабинет.