Рабочие зашумели, голоса полнили всё пространство цеха, и в общем гвалте никто не услышал приглушенного выстрела.
Прикрепленные рванулись к стрелку, рассекая толпу, а Брежнев покачнулся, удивленно отшагивая на подгибавшихся ногах. Серый костюм под распахнутым пальто вдруг окрасился растущим пятном, отливавшим черным глянцем… Это было дико и невозможно, но это было!
Аристов едва успел подхватить падавшего Леонида Ильича, пачкая руки в темной венозной крови, брызнувшей из выходного отверстия на спине. Генсек рухнул, увлекая Бориса Ивановича за собой, и короткий металлический отгул прозвучал в пугающей тишине. Казалось, люди в цеху даже перестали дышать.
Неуклюже елозя на коленях, посол крикнул в толпу:
— Врача! Немедленно!
Местный фельдшер протолкался, и неуклюже взбежал по трапу — на свой белый халат он накинул ватную телогрейку. Согнувшись над телом Брежнева, медик суетливо искал пульс… Бесполезно — меткая пуля разорвала сердце. Аристов, с искаженным бледным лицом, медленно вставал с колен. Как будто продолжая движение, он снял шапку-пирожок и опустил голову.
— Умер, — тяжко упало крайнее слово.
Заводское начальство, сопровождающие, рабочие торопливо сдёргивали шапки, теплые кепки, фуражки. Ошеломленные, испуганные, люди еще не слишком верили произошедшему, до них не сразу доходило, что человек внезапно смертен, и только шелест голосов набирал и набирал силу:
— Умер… Скончался…
— Матка бозка…
— Убили…
— Убили!
[1] «Пани Каховска, вы потрясающая женщина!» (польск.)
[2] Стэнсфилд Тёрнер, адмирал в отставке, директор Центральной разведки США (соответственно, и ЦРУ).
Понедельник, 15 января. Утро
Ленинград, Измайловский проспект
В окно, тронутое росписью инея, мощно вливалось солнце — тугие лучи зашли в тыл белёсой и пепельной хмари, и вовсю расширяли лазурный плацдарм, светоносной силой обороняя ясность. Красота!
Я дремотно улыбнулся, словно пародируя Будду.
Ведь и на душе просветлело — за все зимние каникулы меня ни разу не потревожили цэрэушники. Первые дни января я еще напрягался по старой памяти, но привык к хорошему — и даже испытывал к мистеру Вудроффу некую извращенную благодарность. Спасибо, мол, что дали отдохнуть спокойно!
А я до того разрезвился, что дважды выбирался на лыжню — один раз с Паштетом, в другой — с родителями. Взмокну, вымотаюсь, промерзну, но как же здорово — синее небо, зеленые сосны и белый снег. Классика!
И снова школа, третья четверть… Последняя третья четверть.
Я поневоле свыкся с бытием ученика, да и время, драгоценное время тратилось не зря. Где, если не в школьном комитете комсомола оттачивать лидерские таланты — мягкого убеждения и строгого принуждения? Проще всего дать команду, но мы же не в армии! Значит, надо изловчиться, и так повернуть ситуацию, чтобы люди сами, с охотой и азартом, делали то, что от них требуется.