Старик сжал кулак.
— Сделай мне острогу, Кай.
Я поперхнулся воздухом.
— Что?
— Сделай мне хорошее оружие, тяжёлое. Из той стали, что ты берёг для особых заказов. Большой гарпун, с зазубринами, чтоб вошёл и не вышел. Я соберу команду… Энрике пойдёт, он парень отчаянный. Марко возьму на руль. Мы выйдем в море, Кай — встретим его первыми.
Угорь смотрел на меня с такой надеждой, что стало не по себе. Видел перед собой ребёнка, который просит игрушечный меч, чтобы пойти сразиться с драконом.
Я медленно покачал головой.
— Совсем ты сбрендил, старик. Очнись.
Встал с лавки и прошёлся перед ним, заслоняя закатное солнце.
— Если твой Левиафан существует — он размером с эту скалу — метров двадцать, не меньше. Шкура у него толщиной в ладонь, а под ней мышцы, твёрдые как камень. Что ему твоя острога? Это всё равно что колоть кита иголкой для штопки сетей. Ты просто разозлишь его, и он переломит твою «Ласточку» пополам одним движением хвоста.
Доменико ссутулился. Огонь в глазах погас так же быстро, как вспыхнул, оставив только пепел усталости.
— Я знаю, — выдохнул он. — Знаю, парень. Просто… обидно.
Мы снова замолчали. Солнце наполовину ушло под воду, и тени стали длинными и фиолетовыми.
— А тебе правда хочется, чтобы он умер? — спросил я вдруг, сам не ожидая от себя этого вопроса. — Этот твой зверь спит там в глубине сорок лет, никому не мешает. Просыпается, чтобы… не знаю, вдохнуть воздуха? Посмотреть на звёзды? А ты хочешь его убить ради байки отца и горстки золота? Ну пусть не горстки, даже если много золота. Зачем оно тебе на старости лет? Не жалко тебе этого зверя-то?
Доменико вскинул голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В уголках его глаз собрались морщинки.
— Ишь ты… — пробормотал Угорь, губы его тронула горькая усмешка. — Молод ещё, молоко на губах не обсохло, а туда же… — Он покачал головой, но в этом жесте не было осуждения, только удивление. — Откуда ты всё видишь, а? Конечно, жалко. Это как… как убить море. Но если его всё равно убьют столичные, так пусть уж лучше это буду я — хоть память останется у меня и у других.
Он тяжело вздохнул и, кряхтя, начал подниматься с лавки. Суставы старика хрустнули, как сухие ветки.
— Бороду бы ты сбрил, что ли, — вдруг сказал тот невпопад, глядя на мою щетину. — Она тебе возраста не добавляет, только пыль собирает.
Я невольно провёл рукой по подбородку. Знал бы ты, старик, сколько мне на самом деле лет…
— Может и сбрею, — хмыкнул я. — Вот только заточу бритву как следует.
Доменико уже сделал шаг по тропе, но вдруг остановился — стоял спиной, сгорбленный.