Я вышел из кузни и сел на лавку под навесом, привалившись спиной к нагретому за день камню стены.
С уступа бухта была как на ладони. Солнце уже коснулось воды, расплющиваясь в багровый блин. Небо окрасилось в тревожные фиолетовые и оранжевые тона, а море внизу потемнело, наливаясь синевой. Чайки с криками возвращались к гнёздам на скалах, их белые крылья вспыхивали в закатных лучах.
Тишина, наполненная вздохами прибоя и стрекотом цикад в сухой траве.
Я прикрыл глаза, позволяя телу стечь с напряжения. В такие моменты казалось, что прошлой жизни не было — не было пожаров в другом мире, не было Матери Глубин, не было бега через всю страну с подорванным здоровьем. Был только этот берег, запах соли и ожидание ночи.
Шорох шагов заставил открыть глаза.
По тропе, поднимаясь от деревни, шёл человек — шёл медленно, но не шаркал — ступал твёрдо, по-хозяйски. Босые ноги, привыкшие к острым камням, ступали бесшумно.
Доменико, или как его ещё звали в деревне — Угорь.
Старый рыбак был неизменен, как эти скалы. Выгоревшие до белизны штаны, закатанные до колен, просторная рубаха, открывающая жилистую, тёмную от загара шею. Лицо, лишённое бровей и изрезанное морщинами так глубоко, что напоминало кору старой оливы, сейчас казалось высеченным из бронзы в свете заката.
Он не поздоровался словами — здесь это было лишним. Просто кивнул, подошёл и сел рядом на лавку, вытянув ноги.
Мы молчали. Смотрели, как солнце тонет в воде, как удлиняются тени от рыбацких баркасов внизу. Это был наш маленький ритуал — разделить тишину после долгого дня.
Наконец, я шевельнулся, нарушая оцепенение, встал и зашагал в кузню. Вернулся через минуту, держа в руках связку железных скоб, нанизанных на пеньковую верёвку.
— Держи, Угорь, — я протянул связку старику. — Как просил. Все по размеру, двойная закалка.
Доменико принял железо, взвесил в руке, провёл пальцем по грани скобы и хмыкнул — в этом звуке было больше уважения, чем в любой цветистой речи. Старик знал толк в вещах, от которых зависит жизнь в море.
— Доброе железо, — проскрипел он, убирая связку в холщовую сумку на поясе, одну скобу оставил в руках. — Моя «Ласточка» ещё лет десять проплавает, не развалится.
Он снова откинулся на стену, щурясь на горизонт. Но я чувствовал: старик пришёл не только за скобами. Было в его молчании что-то натянутое.
Солнце коснулось воды краем диска, и море мгновенно вспыхнуло. Мы сидели, щурясь от этого блеска, и молчали.
Это комфортное молчание, какое бывает у людей, которым не нужно заполнять пустоту словами. Доменико крутил в руках одну из скоб, шершавым пальцем проверяя грань, а я просто смотрел, как чайки, наевшиеся за день, лениво планируют к скалам.