— А ведь он придёт, Кай, — вдруг произнёс старик тихо. — Левиафан. Это не пустая брехня.
Я не обернулся, продолжая смотреть на закат — за пять лет слышал эту байку раз сто. Про стену воды, про глаза размером с мельничные жернова, про дыхание, от которого скисает вино в трюмах. Обычно Доменико рассказывал это после третьей кружки в «Трёх Волнах», размахивая руками и пугая заезжих матросов, но сейчас был трезв.
— Конечно, придёт, Угорь, — отозвался я лениво. — Как только ты починишь свою «Ласточку» и выйдешь в море, он тут же всплывёт, чтобы поздороваться.
Старик не улыбнулся, а медленно повернул голову — в выцветших глазах увидел странный блеск — не то азарт, не то страх.
— Смейся, смейся, северянин, — проворчал он беззлобно. — Тебя вчера в таверне не было, ты не слышал. А там был человек — чужак из Столицы, судя по выговору и сапогам. Сапоги у него, чтоб ты знал, из кожи песчаного демона — такие огромных денег стоят.
— И что столичный хлыщ забыл в нашей дыре? — всё ещё не принимал разговор всерьёз, но внутри шевельнулось любопытство.
— Он спрашивал, — Доменико понизил голос, словно нас могли подслушать чайки. — Спрашивал про старые течения, про знаки, про то, не пропадала ли рыба в глубоких водах. Он знал, Кай. Он знал, что срок пришёл. Сорок пять лет… ровно столько прошло с тех пор, как мой отец видел, как море закипает.
— Этого торговца ты тоже придумал, Угорь? — я усмехнулся, толкая его плечом. — Для убедительности?
Доменико не ответил на толчок, лишь смотрел на свои узловатые руки.
— В Столице за его ядро дают гору золота, сотни золота, может больше, — тихо сказал он. — Этот хлыщ так и сказал: «Кто принесёт мне весть или ядро — озолочу». Они знают, что зверь проснётся, и они придут за ним на своих огромных кораблях, с гарпунами на пружинах, с магами…
Старик замолчал, и в этой тишине я вдруг почувствовал тяжесть чужой тоски. Это не жадность — это было что-то другое, более древнее и глубокое.
— Ну, придут, — пожал я плечами, пытаясь вернуть разговору лёгкость. — Убьют тварь, если она вообще существует. Тебе-то что? Меньше страха выходить на лов.
Доменико резко повернулся ко мне. Лицо сморщилось, став похожим на печёное яблоко.
— Мне семьдесят два года, Кай. Отец всё детство мне твердил: «Сын, этот зверь — наш. Он — душа этой бухты. Ты должен его поймать. Ты должен стать тем, кто его одолеет». Я всю жизнь ждал. Думал, вот вырасту, наберусь сил… Сорок пять лет назад я его проморгал — запил с дуру, а потом все было упущено. А теперь? Жизнь прошла. Руки дрожат. А зверь… зверь проснётся, чтобы получить гарпун в бок от какого-то напомаженного ублюдка из Мариспорта, которому плевать на море, ему лишь бы ядро вырезать.