— Кай, — голос его стал серьёзным, без стариковского ворчания. — Если я всё-таки найду лодку покрепче и людей, ты ведь смог бы? Сделать не просто острогу, а что-то… настоящее.
Угорь повернул голову, и один его глаз, не скрытый тенью, смотрел на меня остро.
— Ты ведь не просто кузнец, парень, я же вижу. Крючки твои не ржавеют годами. Ножи режут кость, как масло. Ульф на тебя смотрит, как на бога. Ты ведь мог бы, так?
Сердце пропустило удар. Я замер, чувствуя, как внутри, где-то в глубине заблокированных каналов, шевельнулась горячая волна.
Нужно отшутиться — сказать, что дед перегрелся на солнце.
— Я самый простой, Угорь, — ответил ровно, глядя ему в глаза. — Вон, сегодня крючков наделал с десяток, да скобы тебе выковал. Обычное железо, обычный уголь — ничего особенного.
Доменико смотрел на меня ещё секунду, потом хмыкнул. Он не поверил, но давить не стал.
— Ну, бывай, мастер, —хлопнул меня по плечу сухой ладонью — жест прощания и, странным образом, прощения за ложь. — Спасибо за скобы.
Старик зашагал вниз, к огням деревни, растворяясь в сгущающихся сумерках. Я смотрел ему вслед, пока сгорбленная фигура не скрылась за поворотом тропы, оставив меня наедине с холодеющим камнем и вопросом, который повис в воздухе.
Тишина, оставшаяся после ухода старика, казалась громче, чем любой разговор.
Я вновь сел на лавку, чувствуя, как остывает нагретый за день ракушечник стены. Вечерний бриз с моря переменился — теперь дул с суши, принося запахи остывающей земли, пыли и ночных цветов. Солнце окончательно нырнуло за горизонт, оставив на небе багровую полосу, похожую на остывающий металл заготовки.
Внутри шевельнулось тянущее чувство, словно кто-то невидимый стоял за спиной и мягко, но настойчиво давил на плечо, подталкивая вперёд. Не враждебно, а как мощное подводное течение сносит лодку с намеченного курса, сколько ни греби.
Я сопротивлялся этому чувству привычно, выставляя ментальные барьеры, как выставляют волнорезы. «Я здесь. Я — кузнец. Я делаю крючки», — твердил себе, но с каждым днём, и с каждым ударом сердца, сопротивление требовало всё больше сил.
«Неужели человек — не хозяин своей судьбы?» — мысль была избитой, но сейчас кольнула особенно остро.
Я хотел быть хозяином. Пять лет строил эту жизнь по кирпичику, выгрызая право на покой, право не быть героем, не спасать мир, не гореть заживо ради чужих амбиций. И вот, когда стены построены, а крыша покрыта, в дверь снова стучат.
— В моей жизни целых два Доменико, — усмехнулся я в темноту. — И оба чего-то от меня хотят.
Чтобы не путаться, я давно ввёл для себя систему. Старого рыбака, который только что ушёл, звал про себя и вслух «Угорь» — прозвище прилипло к нему не зря: скользкий в своих байках, изворотливый в спорах, но, если уж вцепился в дело — не отпустит.