Удивление было настолько сильным, что он на миг забыл о боли. Он сделал еще один, уже более осмысленный глоток и почувствовал, как по пищеводу вниз катится не жидкость, а волна мягкого, живительного тепла. Оно не обожгло, не ударило по нервам, как бодрящие отвары лекарей. Оно успокаивало.
Бульон достиг его сведенного в узел желудка, и тиски, которые сжимали его неделями, дрогнули. Не разжались, нет, но их хватка ослабла. Впервые за долгое время он почувствовал, как напряжение в животе начинает медленно, очень осторожно, отступать.
Чувство «тяжести», которое превращало любой кусок хлеба в пытку, начало таять, растворяться в этой теплой, обволакивающей волне.
Он пил дальше, уже не отрываясь, и с каждым глотком чудо продолжалось. Тепло поднялось выше, разливаясь по груди, по рукам, по ногам. Оно не давало ложной, лихорадочной энергии. Наоборот, оно снимало напряжение, расслабляло мышцы, которые, казалось, превратились в камень от постоянной боли и стресса.
Потом эффект достиг его головы. Хаотичный, злой рой мыслей, который жужжал в его черепе без остановки, вдруг начал стихать. Ушли образы ухмыляющегося Морозова, разочарованного отца. Ушла паника. Ушел страх. Они не исчезли совсем, но отступили на задний план. В голове воцарилась тишина. Ясная, звенящая тишина, какой он не знал уже очень, очень давно.
Ярослав отнял от губ пустую пиалу и посмотрел на нее с недоверием. Простая темная керамика. Что это было? Какое-то новое колдовство? Он посмотрел на свои руки. Дрожь от перенапряжения почти прошла.
Он снова лег на подушки, и прислушался к себе. Узел в животе не исчез, но превратился из камня в комок теплого воска. Боль в мышцах притупилась, а в голове была блаженная, спокойная пустота.
Впервые за много проклятых дней он почувствовал не страх, не злость. Он почувствовал облегчение и вместе с ним, где-то в самой глубине истерзанной души, шевельнулась крошечная, почти угасшая, забытая искорка.
Искорка надежды.
Алексей
Ожидание. Оно было хуже физической боли, хуже голода, хуже криков Прохора. Я ходил по кухне из угла в угол, как загнанный зверь в клетке. Перемыл и без того идеально чистые медные кастрюли, просто чтобы занять руки. Снова и снова протирал камень столешницы, доводя его до зеркального блеска. Подходил к двери и прислушивался, но за ней была лишь тишина коридора, ни единого звука, ни единого намека на то, что происходит там, в покоях наследника.
Время растянулось в бесконечность. Каждая минута казалась часом. В моей голове проносились самые жуткие сценарии. Что, если бульон не подействовал? Что, если он вызвал аллергию, о которой я не мог знать? Что, если княжичу стало хуже, и прямо сейчас лекари констатируют отравление, а Степан Игнатьевич отдает приказ вести меня в подвал? Мысль о его обещании — отдать меня на опыты лекарям — заставляла сердце сжиматься.