Ярослав лежал на своей огромной кровати, заваленный подушками и дорогими мехами, и чувствовал себя развалиной. Беспомощным, слабым, жалким. Он ненавидел это чувство. Ненавидел свое тело, которое его предало. Ненавидел лекарей с их бесполезными, вонючими отварами, которые лишь подстегивали его на час, чтобы потом бросить в еще более глубокую яму бессилия. Ненавидел отца, князя Святозара, чей молчаливый, разочарованный взгляд был хуже любого крика.
Но больше всего он ненавидел себя. За то, что позволил этому случиться. За страх, который змеем шевелился в душе при одной мысли о дуэли. Через две недели. Две недели до позора. Он представлял себе лицо своего противника, Игоря Морозова — тупое, самодовольное лицо быка, который выйдет на ристалище и легко, играючи, сломает его, Ярослава Соколова, наследника, последнюю надежду рода.
В его голове крутился вихрь из злости и отчаяния. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Лучше умереть, чем опозориться.
Тихий стук в дверь вырвал его из этого круга ненависти.
— Я не велел никого впускать! — рявкнул он, и его голос сорвался на слабый, хриплый крик.
Дверь, однако, отворилась. Вошел Степан Игнатьевич. Спокойный, собранный, как всегда. В руках он держал серебряный поднос, на котором стояла простая темная пиала.
Раздражение вспыхнуло в Ярославе с новой силой. Управляющий был единственным, кого он не мог просто выгнать.
— Опять принес вонючее варево от своих знахарей? — прохрипел он, отворачиваясь к стене. — Унеси! Мне от него только хуже. Я не буду это пить.
Степан Игнатьевич не ответил. Он молча подошел и поставил поднос на столик у кровати.
— Это не от лекарей, княжич, — сказал он ровно. — Это… другое. Просто попробуй. Один глоток.
— Я сказал, не буду! — упрямо повторил Ярослав.
— Попробуй, — в голосе управляющего не было мольбы, лишь спокойная уверенность, которая всегда действовала на Ярослава. Спорить с ним было все равно что пытаться сдвинуть скалу.
Тяжело вздохнув, полный злобы на весь мир и на собственное бессилие, Ярослав с трудом приподнялся на локтях. Он с отвращением взял в руки теплую пиалу. От нее шел тонкий, едва уловимый пар. Поднес ее ко рту, готовый к привычной волне горечи или приторной сладости, которая тут же заставит его желудок сжаться в очередной болезненный спазм.
Он сделал маленький глоток и замер.
Во рту не было ни горечи, ни сладости. Не было вообще ничего из того, что он ожидал.
Вкус согревающий, непохожий ни на что. Какой-то… фундаментальный вкус. Словно сама жизнь разливалась во рту, очищенная от всего лишнего.