Он подошел к столу, склонился и принюхался. Его лицо осталось непроницаемым.
— И это… все? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение.
Я выпрямился, опираясь на край стола, чтобы скрыть дрожь в ногах от усталости.
— Сила не всегда в густоте, господин управляющий, — ответил твердо. — Иногда она в чистоте.
Он долго смотрел то на меня, то на миску, словно пытался сопоставить мой изможденный вид с этим странным результатом. Наконец, он вынес свой вердикт.
— Подавай.
Я кивнул и подошел к полке с посудой. Рука прошла мимо больших, расписных тарелок и выбрала простую, но изящную керамическую чашу глубокого черного цвета. На ее темном фоне золотой бульон будет смотреться особенно эффектно.
Я поставил пиалу на стол, взял большой черпак и, зачерпнув драгоценную жидкость, начал осторожно наливать. Бульон не дымился и не клубился паром. От него исходило лишь тонкое, едва заметное марево, несшее в себе согревающий аромат. Я заполнил пиалу ровно на две трети — не больше, не меньше.
Степан Игнатьевич, наблюдавший за каждым моим движением, молча вышел в коридор и вернулся с небольшим серебряным подносом. Он поставил его рядом. Это был последний штрих. Я аккуратно поставил пиалу в центр подноса.
Управляющий взял поднос в руки. Я думал, он позовет слугу, но он не стал. Он решил сам нести его княжичу. В этот момент я окончательно понял, насколько высоки ставки. Степан Игнатьевич ставил на кон не только мою жизнь, но и свою собственную репутацию и положение. Он шел ва-банк вместе со мной.
Уже у самой двери он остановился и обернулся, посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был долгим, тяжелым, и в нем не было ни капли сочувствия, только посыл, который я прочел без труда.
«Молись, повар».
Дверь за ним закрылась. Снаружи щелкнул засов.
Я остался один, в оглушительной тишине своей идеальной кухни. Я сделал все, что мог, вложив в эту пиалу бульона все свое мастерство, все свои знания, весь свой Дар. Моя судьба теперь была в чужих руках. Это чувство полного бессилия было неприятнее любой усталости.
Княжич Ярослав
Мир был серым. Серые стены, серый свет, пробивающийся сквозь тяжелые, задернутые шторы, серые тени в углах и тени, заполняющие углы его просторных, но ощущавшихся как тюрьма, комнат. Даже боль, его вечная спутница последних недель, была тупой, серой, изматывающей. Она гнездилась в его мышцах, которые отказывались повиноваться, в суставах, которые ныли при каждом движении, и, что хуже всего, в животе, где скрутило тяжелый узел, не дававший ни есть, ни дышать полной грудью.