Мой ад пахнет раскаленным сливочным маслом, эфирной эссенцией белого трюфеля и чужим, едким потом. Запах ада был ароматом моей работы. Здесь я ежедневно сгорал дотла и возрождался вновь.
Вот уже шесть лет этот персональный ад носил громкое, претенциозное имя «Le Fantôme de Paris» и гордо демонстрировал две звезды Мишлен у массивной дубовой двери. За дверью скрывался мир бархата, хрусталя и приглушенных голосов.
Сегодня мы боролись за третью звезду. Вернее, боролся Серж, мой босс, владелец и самопровозглашенный гений самопиара. Его холеное лицо мелькало в глянцевых журналах чаще, чем на собственной кухне, а его руки лучше управлялись с бокалом шампанского, чем с рукоятью ножа. Я, его су-шеф, Алекс Волков, просто работал, как всегда.
Симфония кухонного ада гремела в полную силу, достигая своего вечернего крещендо. Для всех нас это был не просто шум, а музыка, где каждая партия имела свое значение. Глухой рокот мощной вытяжки, всасывающей в себя жар, пар и мириады ароматов от готовящихся блюд, был ее основой.
Стаккато ножей, с точностью кромсающих овощи на досках, задавало бешеный ритм. Звон сотейников, кастрюль инвентаря, которые с грохотом приземлялись на плиту или с лязгом отправлялись в мойку, звучали как партия ударных.
Над всем этим, сплетаясь в один неразборчивый рев неслись десятки коротких команд: «Да, шеф!», «Минута готовности!», «Сервис!», «Убрать!», «Горячо!».
Это был хаос, но хаос управляемый, балет, где каждое движение было отточено тысячами повторений, танец, который я знал до последнего па. Я его хореограф и первый солист одновременно. Мое рабочее место, словно «остров» — эпицентр этого шторма, и я стою в нем, неподвижный и спокойный, как скала в бушующем море.
— Волков, где гребешки на пятый стол⁈
Голос Сержа, тренированный сотнями таких вечеров, обладал уникальной способностью пробиваться сквозь любой шум. Он не кричал громче всех, но в его тембре сливались ноты паники и власти, которая заставляла каждого, к кому он обращался, вздрогнуть.
— Тридцать секунд до готовности, шеф! — бросил я, не оборачиваясь. Нет нужды. Я чувствую спиной его испепеляющий взгляд, но руки не дрогнули. Им некогда дрожать. Они мое продолжение, инструмент, моя суть. Движения, отработанные до автоматизма, сотнями часов работы въелись в мышечную память, которая надежнее любого рецепта.
Я подхватил с полки свою любимую сковороду — тяжелую, из толстой нержавеющей стали с медным сердечником. Серж обожал свой капризный медный антиквариат, который красиво смотрелся на фотографиях, но я предпочитал надежность и равномерный, жар.