Он растерялся и тогда я сам взял силиконовую лопатку. Пара быстрых, вращательных движений — и унылый холм превратился в идеальный, чуть вогнутый круг шафранового риса, оставив вокруг него безупречно чистое белое поле. Это было полотно. Теперь нужны краски.
Я снял с огня гребешки, промокнул их бумажным полотенцем, убирая излишки жира. Выложил три штуки на ризотто, оставив один себе — контроль качества. Гребешок, еще дымящийся, исчез у меня во рту. Я жевал медленно, с закрытыми глазами, анализируя вкус. Хрустящая корочка, под ней — почти кремовая, упругая текстура. Сладость. Соль. Аромат тимьяна на выдохе. Да. Это было оно. Совершенство. То мимолетное мгновение, когда продукт достигает пика своей формы.
Последние штрихи на тарелке. Тонкий лепесток вяленого томата для цветового акцента и едва заметной кислинки. Несколько капель изумрудного базиликового масла, расплывающихся по горячему ризотто. Пара кристаллов крупной морской соли «Флёр-де-Сель» на золотистую корочку гребешков.
— Пятый готов! Раннер!
Официант-бегунок, словно призрак, материализовался рядом. Его движения были бесшумными и быстрыми как у хищника, — единственно возможный способ выжить в этом кипящем котле. Он подхватил тарелку с гребешками, и его глаза на долю секунды встретились с моими.
В них не было ни страха, ни подобострастия, лишь молчаливое признание. Он знал, что несет в руках не обычную еду, а произведение искусства, маленький шедевр, за который он получит щедрые чаевые, а гость — гастрономический экстаз. Он кивнул и исчез за маятниковой дверью, унося мой труд в мир хрусталя, белых скатертей и приглушенных голосов.
Внезапно на моем островке воцарилась тишина. Заказ отдан. На секунду я остался без дела, и этот вакуум был оглушительным.
Я прислонился спиной к холодному металлу рабочего стола, закрыв глаза и чувствовал, как с каждым выдохом из меня уходит чудовищное напряжение. Только в эти мимолетные мгновения, когда очередной маленький шедевр покидал мои руки, я чувствовал, что по-настоящему жив.
Все остальное было лишь фоновым шумом. Необходимой платой за эту единственную секунду творчества, когда ты, твой продукт и огонь становитесь единым целым. Это было мое топливо. Мой наркотик. Причина, по которой я все еще терпел этот ад.
Моя минутная медитация была грубо прервана. Не криком Сержа, а чем-то худшим — пронзительным, паническим воплем с другого конца кухни, со стороны суповой станции.
— Нет! Нет, нет, нет! О, боже, нет!
Это был Жан-Пьер, молодой повар, отвечавший за супы. Его голос дрожал от ужаса. Я открыл глаза. Вся кухня замерла. Симфония звуков оборвалась. Серж, который как раз распекал кого-то у секции гарниров, развернулся и устремился к источнику паники, его лицо исказилось от ярости.