— Пятнадцать долей… — едва слышно, на одной ноте бормотал его друг. — Цетрария. Усниновая кислота. Семьдесят восемь и три… точка кипения. Восемьдесят пять — порог. Девяносто два — распад. Липосома… сорок долей жира… транспорт в альвеолы…
Ярослав не знал этих слов. Ни один лекарь на его памяти не говорил на таком языке — чужом и пугающе точном, будто Сашка читал вслух из какой-то бесовской книги, написанной не людьми и не для людей. Княжич покосился на Панкрата и увидел, что священник тоже застыл с пучком сушёной полыни в руках и смотрит на Веверина так, как смотрят на одержимого — с суеверным ужасом и болезненным любопытством.
Сашка сейчас не походил ни на знахаря или алхимика, ни даже на того весёлого, острого на язык парня, его друга, которого Ярослав знал последние месяцы. Он походил на полководца, который в уме расставляет полки перед кровавой сечей, холодно прикидывая, сколько людей сегодня ляжет в землю и стоит ли оно того.
И в этот момент Ярослав вдруг понял, почему ему так не по себе. Не от Сашкиного бормотания и не от хрипа умирающего мальчишки. Тут было другое замешано.
В просвирне их было четверо. Он сам, Сашка, Панкрат и пацан на лавке.
Но ощущение было такое, будто пятеро.
Кто-то ещё сидел здесь, в углу, в тени, куда не доставал свет лучины. Кто-то терпеливый и голодный. Он пришёл за своим и не собирался уходить с пустыми руками. Ярослав не видел его, но чувствовал кожей, тем древним звериным чутьём, которое достаётся воинам вместе с первой кровью на клинке.
Смерть была здесь.
Она сидела на краю лавки, положив костлявую ладонь на впалую грудь мальчишки, и ждала. Каждый его хрип — это она тянула к себе, каждый свистящий выдох — она примеривалась, готовясь сжать пальцы.
Ярослав был воином. Он привык смотреть врагу в лицо, привык к запаху крови и звону стали. Наконец, к тому, что смерть на поле боя — это честный противник, которого можно встретить с мечом в руке. Там всё понятно: вот враг, вот твой клинок, руби или умри.
Но здесь… Здесь враг был невидимым. Он жрал ребёнка изнутри, медленно и неотвратимо, и меч Ярослава против него был бесполезной железкой. От этого бессилия, от невозможности ударить в ответ, сделать хоть что-то — княжичу становилось по-настоящему жутко.
— Эмульгатор… — продолжал бормотать Сашка сухим голосом. — Прополис. Десять долей. Гомогенизация при охлаждении… концентрация полтора процента… распад палочки через два часа…
Панкрат осторожно положил полынь на стол и перекрестился. Губы его беззвучно шевелились — молился.
И Ярослав его понимал. Для священника, который всю жизнь учил паству смиряться перед волей Божьей, который отпевал умирающих и утешал их близких словами о райских кущах, происходящее сейчас было чем-то запредельным. Сашка смиряться не собирался. Он готовился к бою с тем, с чем не положено воевать. Его брат собирался вырвать мальчишку из костлявых пальцев силой, построить какую-то богомерзкую машину и заставить смерть отступить.