— Чтобы убить эту заразу, мне нужно пробить её броню, — продолжил я, чуть сбавив тон, но не убирая сталь из голоса. — Вода воск не растворит. Его растворит только крепкий спирт. А травы нужны, чтобы ударить прямо в открытую рану, когда панцирь слезет. Я свяжу варево так, что оно раскроется только в крови, когда дойдет до легких. Я знаю, что делаю, потому что вижу эту болезнь насквозь.
В избе снова повисла тишина. Только хриплое, влажное дыхание Мишки прерывало гудение огня в очаге.
Священник смотрел на меня так, словно впервые увидел. Вся его ярость куда-то ушла, оставив место мучительному раздумью. Человек, посвятивший жизнь травам и молитвам, сейчас решал, стоит ли довериться чужаку, который говорит невозможные, еретические, но спасительные вещи.
Панкрат тяжело выдохнул, и его могучие плечи опустились.
— Гордыня в тебе говорит, боярин, или истина… не мне судить, — глухо произнес он. Посмотрел на синюшное лицо пацана и махнул рукой. — Ладно. Берите его. В храме я вам бесовщину разводить не дам. За церковью старая просвирня стоит, там печь каменная и столы широкие. Туда несите.
Я коротко кивнул, чувствуя, как отпускает туго сжатая пружина в груди.
— Ярик, Иван. Заворачивайте пацана в тулуп. Только очень осторожно, не трясите.
Через четверть часа мы устроили Мишку на деревянной лавке в тесной, но жаркой просвирне, насквозь пропахшей старой пшеничной мукой и древесной золой. Панкрат, молча сходивший в келью, с глухим стуком сгрузил на широкий стол охапку сушеных трав и с тяжелым сомнением посмотрел на меня.
— И что теперь, повар? Что за зелье ты собрался варить?
Я пододвинул к себе кусок плотного пергамента, чудом завалявшийся на подоконнике, вытащил из очага остывший березовый уголек и склонился над столом.
— Теперь, отче, мы будем составлять рецепт.
Ярослав
Ярослав стоял у раскалённой каменной печи, чувствуя, как от жара тает снег на сапогах, и молча смотрел на Веверина.
В тесной просвирне пахло старой мукой, древесной золой и воском. Пацан на лавке у стены дышал так, словно в его проваленной груди кто-то медленно, с наслаждением рвал мокрый холст. Каждый вдох — хрип и бульканье, каждый выдох — тонкий свист сквозь дырявые мехи. Хмурый Отец Панкрат громыхал у стола глиняными горшками, раскладывая принесённые из кельи травы.
А Сашка пугал.
Он замер упершись невидящим взглядом в затянутое морозными узорами окно и не двигался уже несколько минут. Вообще. Даже не моргал, будто душа покинула тело и улетела куда-то далеко, оставив в просвирне только пустую оболочку. В слабом свете лучины его лицо казалось высеченным из серого камня, а губы беззвучно шевелились, выплёвывая странные слова, от которых у княжича холодок пробегал по хребту.