— Пошли. Сначала сам на него посмотрю. Лекарь выискался.
Обратно мы шли в гнетущем молчании, только ледяной ветер свистел в голых ветвях. Но стоило нам переступить порог фроловской избы, как этот свист сменился страшным, влажным клокотанием.
Мишка как раз зашелся в новом приступе. Спазм от моего эликсира начал отступать, возвращая мальчишке способность чувствовать боль. Он выгнулся на раскаленных кирпичах дугой, судорожно, со слепым животным ужасом ловя ртом спасительный воздух. Его худая грудная клетка ходила ходуном, издавая звук рвущегося пергамента.
А когда приступ наконец стих, и Мишка со стоном обмяк, побледневший Иван убрал от его рта грязный холщовый платок. На грубой ткани, прямо поверх старых, ржавых пятен запекшейся крови, зловеще блестели свежие алые прожилки.
Панкрат по-медвежьи шагнул к раскаленной печи. На фоне его могучей фигуры ссохшийся на кирпичах Мишка казался брошенной тряпичной куклой. Священник склонился над ним, и его огромные ладони оказались на удивление осторожными.
Панкрат аккуратно приподнял мальчишке тонкие веки. Затем приложил массивное ухо прямо к впалым ребрам, сквозь которые со свистом и влажным бульканьем проталкивался воздух. Наконец, он выпрямился, взял из рук Ивана грязный платок и долго, молча посмотрел на свежие алые прожилки в густой мокроте.
В избе повисла такая тишина, что было слышно, как в очаге с треском лопается сосновое полено.
Наконец, священник выпрямился и размашисто, истово перекрестился.
— Всё, сыны, — голос Панкрата прозвучал глухо и раскатисто, как комья мерзлой земли, падающие на крышку гроба. — Гниль нутро доела. Если кровь верхом пошла, легкие уже как дырявый мешок.
Он даже не смотрел на меня. Повернулся к сжавшейся в углу хозяйке:
— Дай чистой воды в ковше и белый рушник, мать. И свечу затепли. Готовьте мальца, я соборовать буду. До утра он не дотянет.
Хозяйка всхлипнула и метнулась к лохани.
Я шагнул вперед, жестко встав прямо между Панкратом и печью. Загородил собой пацана.
— Нет, отче. Рано кадилом махать. Мы его вытащим.
Панкрат замер. Его кустистые, тронутые сединой брови сошлись на переносице так плотно, что превратились в одну сплошную черту. Он посмотрел на меня сверху вниз, как на опасного умалишенного, которого нужно срочно вязать.
— Отойди, Веверин. — В басе священника заворочалась глухая угроза. — Ты против воли Господней сейчас прешь. Я таких смертей на своем веку сотни видел, я этот хрип ни с чем не спутаю. Кровь горлом — это предел, за которым человека уже нет. Ему осталось только покаяться и предстать перед Создателем. Не мучай дитя, дай ему уйти с миром!