Хозяин избы, кряжистый мужик лет пятидесяти, переминался с ноги на ногу у порога. Он то и дело косился на лежанку с тем суеверным страхом, с каким люди смотрят на покойника, который по недоразумению еще дышит в их доме. Мужик нервно почесал всклокоченную бороду, оставляя на коже сажные разводы.
— Травница у нас была, бабка Марфа, — неохотно выдавил он, глядя в пол. — Да только преставилась она в прошлую зиму. Знатная была старуха, любую хворь отводила.
— А кроме неё? — я бросил тряпку на край стола. — Мне нужен тот, кто в корнях и вытяжках понимает, а не просто шептуха.
Мужик затравленно переглянулся с женой. Женщина жалась в самом темном углу у лохани с водой, прикрывая собой младших детей, и старалась даже не дышать в нашу сторону.
— Кроме неё… — мужик понизил голос, словно боялся, что его услышат на улице. — Разве что батюшка наш, отец Панкрат. Он и службы ведёт, и кости правит, и в травах посильнее любой бабки будет. К нему со всей округи едут, когда припечет так, что хоть в петлю лезь.
— Где искать?
— На холме, при церкви его келья, — хозяин замялся, жуя губу. — Только человек он крутого нрава. С норовом. Если ему что не по нутру придется — так отбреет и за порог выставит. И не посмотрит, что вы бояре да с железом.
Я коротко кивнул. Тяжелый характер местного попа меня сейчас волновал меньше всего. Я повернулся к дружинникам воеводы, которые неуютно подпирали косяк в тесной горнице.
— Степан, Иван. Глаз с пацана не спускать. Воду горячую в плошке менять постоянно, чтобы пар шел. Если губы начнут синеть — поить моим отваром. Строго по одной капле с пальца, поняли? Вольете больше — у него сердце встанет.
Дружинники хмуро кивнули. Я подобрал свой плащ.
— Ярик, пошли глянем на этого попа.
Стражник отвалил тяжелую, подбитую войлоком дверь, и мы шагнули в сени, а оттуда — во двор.
Мороз с ходу впился в распаренное лицо, замораживая пот на лбу, но после удушливой духоты крестьянской избы, насквозь пропитанной запахом болезни и прелой овчины, ледяной воздух показался сладким. Я глубоко, с жадностью вдохнул, чувствуя, как холод обжигает легкие и прочищает гудящую голову. Раненое плечо тут же заныло на морозе.
Мы двинулись по утоптанной тропе вверх.
— Думаешь, поможет этот батюшка? — Ярослав шагал рядом. Снег под его тяжелыми сапогами скрипел резко и громко, разносясь по всей замерзшей деревне.
Я натянул воротник повыше, прячась от режущего ветра.
— Увидим. Мне плевать на его норов. Главное, чтобы нашлись нужные запасы и место для работы.
Церковь стояла на невысоком, продуваемом всеми ветрами холме. Старая, потемневшая от времени и непогоды, она была срублена на совесть — из толстых, в обхват, бревен. Рядом, словно вросшая в промерзлую землю, жалась основательная келья. Из закопченной трубы в серое небо тянулся жидкий дымок. От всего этого места веяло таким вековым, глухим спокойствием, что скрип наших шагов и лязг Яриковой перевязи казались здесь святотатством.