Я снова кивнул. События развивались с такой скоростью, что голова шла кругом. «Ничего не понятно, но очень интересно», — промелькнула в голове идиотская мысль.
— Вот и славно. С этого момента по улицам можешь ходить более-менее спокойно. Но не расслабляйся. Усёк?
Высказав последнее пожелание, этот странный человек резко поднялся, словно взведенная пружина. Не прощаясь, не кивнув, он молча вышел из кабинета, оставив меня в одиночестве с пахнущим дорогим табаком воздухом.
А минуту спустя, когда я еще пытался прийти в себя, в дверь постучали и вошел сам главврач, уважаемый Владимир Иннокентиевич Моргулис. И следующие полчаса он подробно, с медицинскими деталями, рассказывал мне о состоянии сестры и ходе ее лечения. Причем ни словом, ни полусловом не обмолвился о предыдущем посетителе, будто того и не существовало вовсе.
Сутками ранее.
В большом, аскетично обставленном кабинете, напротив огромного панорамного окна, стоял седой старик. Он был высок, подтянут и, несмотря на возраст, держался прямо. Глядя на его спину, можно было бы дать ему лет пятьдесят, не больше. Он задумчиво смотрел на ночной город, раскинувшийся внизу, и едва слышно, почти беззвучно насвистывал какую-то старую, полузабытую мелодию.
Позади него, у самой двери, рядом с огромным кожаным диваном, стояли двое мужчин. Один — совсем молодой, почти юноша, лет двадцати, с гладко зачесанными темными волосами и высокомерным выражением лица. Второй — существенно старше, хорошо за сорок, с проседью на висках и сеткой глубоких морщин у глаз. Одетые в строгие, но дорогие костюмы, они были поразительно похожи друг на друга — как отец и сын или очень близкие родственники. Они стояли молча, опустив глаза, в почтительной и напряженной позе, явно ожидая, когда старик соблаговолит обратить на них свое внимание.
Наконец тот перестал свистеть, сделал последний глоток из хрустального бокала, что стоял на подоконнике, и медленно обернулся. Его лицо было изборождено морщинами, но глаза горели острым, цепким, молодым огнем.
— Ну, рассказывайте… — его голос был низким, хрипловатым от возраста, но полным недюжинной силы и власти.
— Дедушка, мальчишка совсем обнаглел! Он перешел все мыслимые и немыслимые границы! — тут же, не выдержав, взорвался младший. Ему явно не терпелось высказаться первым, выплеснуть накопившееся раздражение. — С ним нужно что-то решать! Решать кардинально! И немедленно!
Но старик лишь лениво поднял руку, одним жестом заставив его замолчать. Он даже не взглянул на внука, его взгляд был прикован к старшему из вошедших.