— Мирский иногда бывает… категоричен, — говорит он с лёгкой улыбкой. — Я бы сформулировал иначе. У вас был выбор. Вы сделали правильный. Я это ценю.
— Что вы хотите?
Молчание на секунду. Он берёт свою чашку — эспрессо, маленькая, тёмная — делает глоток. Смотрит в окно. Потом обратно на меня.
— Прямолинейность. Ценю, — повторяет он. — Хорошо. Я хочу вернуть то, что принадлежит мне. Артемий в своё время взял информацию. Данные. Это не его собственность. Она принадлежит мне и моим… партнёрам.
— Компромат, — говорю я.
Терентьев не морщится. Даже не меняется в лице.
— Рабочая документация, — поправляет он мягко. — Называйте как угодно. Суть проста: он взял то, что брать не следовало. И я хочу это вернуть. Всего лишь.
— Всего лишь? — я смотрю на него и чувствую, как закипает что-то внутри. — Вы избили меня у подъезда. Ваши люди следили за больницей. Мирский приходил с угрозами. Это вы называете «всего лишь»?
— Алиса Михайловна, — он чуть понижает голос, — я понимаю ваше возмущение. Инцидент у вашего дома был… избыточным. Я не одобрял. Исполнители превысили полномочия.
Я молчу. Потому что если открою рот прямо сейчас — скажу что-нибудь очень нехорошее.
Господи, он говорит об этом как о сбое в программе. «Исполнители превысили полномочия». Как будто меня не швыряли на асфальт живые люди по его приказу.
— Почему я должна вам помогать? — спрашиваю я.
Терентьев ставит чашку. Смотрит мне в глаза — прямо, без уловок. Первый раз за этот разговор — без улыбки.
— Потому что если не поможете — пострадаете. Ваша карьера, репутация. — Пауза. — Возможно, жизнь.
— Вы угрожаете? — голос у меня ровный. Я горжусь этим. Внутри всё сжалось в кулак, но голос — ровный.
— Нет, — говорит он. — Я предупреждаю. Разница огромна.
— Для меня — не очень.
Он смотрит на меня ещё секунду. Потом — снова эта чёртова улыбка, лёгкая, почти добродушная.
— Вы умнее, чем я думал, — говорит он, и это звучит не как комплимент, а как оценка. Как будто он ставит галочку в каком-то своём внутреннем списке. — Хорошо. Давайте без дипломатии.
Он слегка наклоняется вперёд. Не агрессивно — просто ближе. И голос становится чуть тише.
— Доктор Вересова, вы влюбились в иллюзию. Я понимаю это. Вы спасли человека, он оказался загадкой, вы привязались. Это человеческая реакция, я не осуждаю. Но Артемий — не романтический герой. Он предатель. Вор. Человек, который пятнадцать лет жил за счёт чужих тайн и чужой боли. И который украл у меня очень ценные данные, когда решил, что ему это сойдёт с рук.
Визитка Терентьева до сих пор лежит у меня в кармане. Маленький белый прямоугольник с тиснёными буквами. Красивая. Дорогая. Как и сам её хозяин. Я не притрагиваюсь к ней уже третий час — просто смотрю, как будто жду, что она сама куда-нибудь исчезнет. Испарится. Самоуничтожится.