Я смотрела на него. Изучала его лицо — так, как смотришь на результаты анализов, когда что-то не сходится. Когда картина выглядит слишком чистой, чтобы быть настоящей.
— И вы это гарантируете?
— Я даю слово.
Господи. Он ещё и слово даёт. Как будто его слово чего-то стоит. Как будто я не вижу за этой любезной улыбкой — ничего, кроме холодного расчёта.
— Я подумаю, — сказала я.
Терентьев поднялся. Достал из внутреннего кармана визитку — протянул аккуратно, двумя пальцами, как хирург протягивает скальпель.
— Подумайте быстро. Терпение — не моя сильная сторона. И, Алиса, — добавил он уже у двери, оглянувшись, — не делайте глупостей. Вы умная женщина. Умные люди выбирают правильно.
Дверь закрылась.
Я ещё какое-то время сидела не двигаясь, машинально отпивая латте. Слушала собственное дыхание — слишком частое, слишком поверхностное. Потом встала, одела пальто и вышла на холодную улицу Просто, чтобы почувствовать что-нибудь понятное. Конкретное. Холод декабрьского воздуха — это реально. Это правда. В отличие от обещаний человека, на чьей совести — я даже боюсь думать, сколько всего.
Потом разговор с Артемием, работа на автопилоте, больные. Хорошо, что не было экстренных.
Какое-то время спустя я сижу в машине и не еду. Просто смотрю на стекло, на котором оседает мелкая морось — не дождь, не снег, что-то промежуточное, как всё в моей жизни последние недели. Промежуточное. Ни то ни сё.
В голове прокручивается разговор с Терентьевым. Я анализирую его так, как анализирую сложные случаи после операции — методично, без лишних эмоций, деталь за деталью.
Деталь первая: он пришёл сам. Не прислал Мирского. Пришёл лично — что говорит либо о том, что он нервничает, либо о том, что хочет, чтобы нервничала я. Вероятно, второе. Это его стиль — давить личным присутствием.
Деталь вторая: он предложил слишком щедро. Ему нужны данные. Если Артемий их вернёт — всё заканчивается. Он отпустить обоих. Это говорит не бизнесмен — это приманка. Настоящий бизнесмен не даёт больше, чем необходимо.
Деталь третья — и вот тут у меня в желудке снова скручивается что-то неприятное — он знал моё имя. Знал, где я работаю. Знал, обо мне всё. Это значит: следят давно. За мной и за Артемием.
Я вспоминаю слова Градова: «За тобой следят, чтобы через тебя добраться до него».
Короче, я уже давно не сторонний наблюдатель. Я блин — часть этой нечестной игры. Фигура на доске. Может, пешка. Может быть, что-то поважнее.
Господи, когда я вообще успела стать фигурой на чьей-то доске?
Вот одна я — та, которая думает, что надо было просто сделать вид, что не знает никакого Артемия. Промолчать с самого начала. Не ходить в пятнадцатую палату. Не смотреть ему в глаза.