Интересно, какая из них настоящая? Или обе? Или ни одна?
Может, настоящая я — это та, которая стоит на грани, балансирует между „врач“ и „женщина“, между „должна“ и „хочу“, между „спасать“ и „тонуть“. Та, которая уже не знает, где заканчивается профессиональная маска и начинается её собственное, истерзанное, измученное „я“. Та, которая каждый день выбирает — спасать других или спасаться самой. И каждый день проигрывает.
Смена закончена. Назначения написаны. Вера Николаевна что-то говорила про отчёт, про комиссию, про какую-то бумагу, которую надо подписать до пятницы. Я кивала. Соглашалась. Изображала нормальность с той степенью убедительности, которой у меня сейчас хватает — а это, честно говоря, немного.
Ничего не в порядке.
После вчерашнего визита Мирского я не спала. Вообще. Лежала в темноте, уставившись в потолок своей квартиры, и перематывала в голове этот разговор снова, снова и снова — как заезженную пластинку, которую невозможно остановить. Миллион рублей. Свобода. Просто приведите. Никто не пострадает физически. Он произносил это таким тоном, каким объясняют несложную рабочую процедуру: спокойно, терпеливо, с лёгкой улыбкой человека, который уверен — в конце концов, все соглашаются. Рано или поздно страх делает своё дело.
Мирский, скользкая умная сволочь. Запах дорогого одеколона, который должен был успокаивать, а вместо этого вызывал тошноту с каждой секундой. Дорогие часы на запястье — не демонстративные, просто носит. Именно это почему-то было самым отвратительным — не сами угрозы и не деньги, а эта спокойная уверенность человека, который давно знает себе цену и давно знает цену всем вокруг.
Я не взяла деньги. Я ушла.
А теперь иду по коридору и думаю: было ли это правильно?
Я сворачиваю налево, к терапевтическому крылу. Здесь тише, чем в реанимации. Другой запах — не такой острый, не такой тревожный. В палатах работают телевизоры, кто-то смеётся по телефону, санитарка везёт тележку с обедом. В коридоре плывёт запах куриного бульона. Обычная больничная жизнь, которая продолжается вне зависимости от того, что происходит в чьей-то отдельной судьбе. Мне это почти невыносимо — потому что моя жизнь давно вышла за рамки «обычного».
Семён Иванович Градов в палате 412.
Постоянный пациент, если можно так говорить о человеке, который медленно угасает. Сердце. Лёгкие. Почти семьдесят три года, из которых сорок он провёл, ловя преступников, и копил болезни вместо наград. Теперь болезни берут реванш — методично, неторопливо, как хорошо подготовленный следователь.
Стучу в дверь.