Потому что некоторые раны не зашить — их можно только пережить. Лидия сказала мне это три года назад. И Артемий сказал мне это однажды, тихо, в ночной палате. И я тогда думала — он говорит о своих ранах, о шрамах, о прошлом. А потом поняла: он говорит о нас обоих.
Мирский входит ровно в полдень. Минута в минуту. Врачи считают время по-особому: опоздал — значит, не уважает. Пришёл точно — значит, хочет произвести впечатление.
Он не нервничает.
Аккуратный. Тёмно-серое пальто — хорошая шерсть. Кашемировый шарф. Дорогие часы тускло блестят под гирляндами. Среднего роста, правильные черты лица без запоминающихся деталей. Такой человек в толпе — невидимка. Зайдёт в лифт, и через пять минут не вспомнишь, был ли кто-то ещё.
Он улыбается, идя ко мне. Приветливо. Как старый знакомый.
В этой улыбке нет ни грамма тепла.
— Доктор Вересова, — говорит он, снимая пальто и вешая на спинку стула так аккуратно, будто сдаёт его в химчистку. — Рад, что пришли.
Я молчу.
— Кофе? — предлагает он.
— Нет. — Мой голос ровный. Это требует усилий — держать его ровным, когда внутри всё натянуто. — Говорите, зачем позвали.
Я иду по коридору четвёртого этажа, и у меня такое ощущение, будто мои ноги решили устроить забастовку против остального тела. Не буквально, конечно — просто пол под ними кажется зыбким, ненадёжным, как болото под тонким, трескающимся льдом. Каждый шаг — как попытка удержаться на поверхности, когда знаешь, что в любой момент можешь провалиться. Каждый вдох — борьба, как будто лёгкие заполнены не воздухом, а жидким свинцом.
Вот первая я — та, которая только что провела смену, подписала назначения и сказала Вере Николаевна с такой уверенностью, будто сама верит в эти слова: „Всё в порядке.“ Профессиональная. Собранная. С ровным пульсом, холодными руками и лицом, которое не выдаёт ничего — ни усталости, ни страха, ни этого глухого, ноющего отчаяния внутри. Врач-реаниматолог Алиса Вересова, восемь лет стажа, умеет держать лицо. Умеет улыбаться, когда хочется кричать. Умеет делать вид, что контролирует ситуацию, даже когда всё давно уже вышло из-под контроля.
Вот вторая я — та, которая ночью не спала, а лежала в темноте, прокручивая в голове голос Мирского. „Миллион рублей.“ „Никто не пострадает физически.“ Обыкновенная. Испуганная. С дрожащими под одеялом руками. Женщина, которая влюбилась не туда — не в того, кого можно привести на семейный ужин, не в того, с кем можно мечтать о будущем, а в того, кто тянет тебя за собой в пропасть, и ты знаешь это, но не можешь остановиться. Женщина, которая расплачивается за это каждым днём, каждым вдохом, каждой бессонной ночью.