Холли грела застывшие пальцы о горячий стакан, прихлебывала мелкими глоточками невкусный, слишком сладкий и крепкий чай – ни за что не стала бы пить его в других обстоятельствах – и вспоминала, как ездила на этом поезде с бабушкой. Берта Аскольдовна тоже всегда заказывала чай, а потом морщилась, бормоча, что эту бурду невозможно пить и даже сахар не может в полной мере заглушить ужасный вкус, как ни старайся. Но упрямо размешивала сахар, звеня ложечкой, а потом пила маленькими глотками, задумчиво поглядывая в окно на проплывающие мимо пейзажи и – что самое удивительное – мечтательно улыбалась.
Наверное, у нее тоже было что вспомнить хорошего про какие-нибудь давние путешествия на поезде. Должно быть, в этом сочетании – слишком сладкого невкусного чая в простом стакане с блестящим металлическом подстаканником, стука колес, мелькания полей и перелесков за окном – была какая-то особая магия. Как в руках бабушки Берты, которая умела соединить вместе лунный свет, соловьиную песню и запах жасмина и сплести из этой невозможной пряжи серебряную нить, способную на настоящее волшебство. Так и здесь – глоток дешевого невкусного чая превращал обычный поезд в чудесную повозку, летящую сквозь время, через самые лучшие минуты и воспоминания.
И Холли заметила, что тоже улыбается. И что она уже почти там – на полжизни назад, где ей восемь и она еще не знает про Зверей и даже не предполагает, что через четыре года бабушку убьют, дом сожгут, а осиротевший умирающий сад продадут.
Она так же сидит в вагоне на жестком сиденье, поджав ноги и укутавшись одеялом, и смотрит одновременно в окно и на бабушку, которая задумчиво пьет чай. А поезд, подрагивая и торопясь, несется в лето, бесконечное и невозможно прекрасное, где Холли ждет бабушкин дом и сад, новые открытия и чудеса – целых три месяца ослепительного счастья. Целая вечность. Особенно когда тебе восемь и ты умеешь не задумываться о том, что будет потом.
Она так и задремала, улыбаясь. Не допив чай, который, впрочем, полностью выполнил свое предназначение волшебного ключика, отпирающего дверь в прошлое. И даже не заметила, что уснула, потому что во сне продолжала жить дальше, с того самого мига, который ей вспомнился.
Приехала в бабушкин дом, еще раз прожила свое восьмое лето, потом следующее. Приближаясь к двенадцатому, почувствовала смутное беспокойство, предчувствие будущих непоправимых событий – и сумела предупредить бабушку Берту. И с этого момента вторая, приснившаяся жизнь, которая, впрочем, отличалась завидной реалистичностью, пошла совершенно по-другому. Хорошо и правильно – так, как и должна была.