Моргаю, чувствуя, как слёзы режут глаза. Кусаю губы, чтобы не разрыдаться.
Я ошиблась. Горько ошиблась.
— Почему ты позволила злиться на тебя, мам? — голос моей девочки рвётся на части. — Почему позволила думать, что ты холодная и чёрствая? Что тебе всё равно на папу? Почему ты дала папе убедить меня, что ты предательница?
Качаю беззвучно головой, я как корабль, тонущий в чёрной воде.
— Прости меня, милая… Прости, что была такой трусливой. Прости, что не осмелилась поделиться болью. — шепчу ей в макушку. — Прости.
Слёзы текут по моим щекам, горячие, стыдные, обжигающие, словно расплавленный воск. Скукоживаюсь вся от боли: и той, что чувствует дочь, и той, что я чувствую за неё. За нас обеих.
— Я… Мы со Стасом видели как папа и Ксения Анатольевна… Они целовались прямо перед подъездом, никого не стесняясь и не прячась, — выдыхает Даша дрожащим голосом. — Это было так мерзко, мам. Так грязно и… Мне было так стыдно, мам.
Как можно сильнее сжимаю веки. Всё о чем говорит Даша, мне и представлять не надо. Я тоже была свидетелем подобной сцены… Правда чуть раньше.
По моему сердцу расползаются трещины. И как мне теперь её защитить? Как стереть это предательство из её памяти?
Опускаемся вместе с Дашей на пол в прихожей. И плевать, что плитка холодная. Сил стоять уже нет.
— Мне так противно, мам, — говорит она сквозь всхлипы. — Папа и Ксения Анатольевна — предатели, самые настоящие. Они нас со Стасом в такую грязь окунули, мерзко просто. Как нам дальше с ним жить? Как свадьбу проводить? Я не хочу их видеть среди гостей, Стас думаю тоже…
Прикрываю глаза. Больно. Так больно, что хочется закричать. Я должна сказать Даше правду: о себе, о Давиде, о нашей слабости.
Но не могу. Горло сжимает паника.
Как? Как это сделать?
Зная теперь, как Даша реагирует на предательство и грязь, признаться в том, что я ничем ни лучше, чем её отец, во сто крат сложнее.
Как сознаться, что я тоже замаралась? Что тоже грешна?
Продолжаю смотреть на Дашу. Моя уже такая взросла и гордая девочка. Если я скажу всё сейчас — потеряю её окончательно? Или чистосердечное признание подарит шанс на её понимание и принятие?
Кусаю щёку. Сжимаю губы. Тяжело дышу. Чувство вины сродни ржавому гвоздю в сердце — обездвиживает, отравляет, мучает.
— Мам… А ты… Ты ведь всё это время была одна? Как ты справлялась?
От вопроса Даши мир вокруг будто застывает. И я вместе с ним. Наше тяжёлое дыхание заполняет крошечное пространство комнаты у входной двери. Глазами мечусь по сторонам в поисках спасительного круга, но его нигде нет. Стены, вешалка, шкаф, зеркало, ключи на полке… Смотрю куда угодно, только не в глаза дочери.