Это ещё хуже!
— Прости меня, Даша. Я считала, что так будет лучше. Думала, что избавляю тебя от ненужных страданий, уберегаю от боли.
Дочка всхлипывает и морщится, словно мои оправдания жгут ей кожу.
— Лучше для кого, мам? Для тебя? Или для моего папы, который всё это время стоил из себя святошу? Почему ты разрешила ему манипулировать мной? Почему позволила сделать из меня идиотку? — Даша всхлипывает. — Я ведь защищала папу, оправдывала, хотя он этого не заслуживал. Ты должна была мне всё рассказать, мам, — шепчет он, глотая слёзы. — Почему ты промолчала? Почему позволила думать о тебе плохо? Мы должны были вместе его выгнать! Вместе, мам!
— Мне было страшно, Дашенька, — выдавливаю из лёгких. — Страшно, что ты возненавидишь не только его, но и всех мужчин. Что перестанешь верить в крепкую семью, в настоящую любовь…
— А я и не верю больше, — в голосе дочери сквозит гулкая пустота. — После того, что увидела. Мой папа и мама моего жениха… Они… Это было так мерзко! Так противно… И грязно.
Даша сжимает ладони в кулаки, бьёт ими в невидимую стену.
— Я хотела уберечь тебя, — хриплю со слезами на глазах, разросшееся чувство вины рвёт грудную клетку. — От боли. От лишних ран…
Даша снова смеётся, и этот надломленный смех звучит хуже любого крика.
— Уберечь?! Мам, да ты и папа мне выстрелили в самое сердце. Убили наповал. Всё это время… Ты стояла рядом с ним… и молчала.
Вскидываю голову к потолку, из последних сил сдерживая прилив солёной влаги на ресницах.
— Я думала, что защищаю тебя, — повторяю упрямо.
— Лучшая защита — это правда, которую я должна была узнать сразу! — перебивает она меня. — Даже самая горькая правда лучше, чем предательство родителей.
В голосе Даши уже нет гнева — только растерянность, обида, боль, которые выжгли её злость до тла.
— Доченька, родная, — шепчу я, делая ещё один шаг навстречу, — я правда хотела тебя защитить. Хотела уберечь. Мне казалось, что если я промолчу… то тебе намного будет легче.
Она качает головой.
— Знать правду — вот что легче. Тогда бы я точно знала, на чьей я стороне, а не металась бы от отца к матери. Понимала бы, почему ты такая холодная и грустная. Почему у тебя глаза такие пустые стали. Почему ты не улыбаешься как раньше…
Лицо Даши сморщивается в беззвучном рыдании. И это ломает меня окончательно.
Подхожу вплотную и прижимаю дочь к себе. Она сначала сопротивляется, вся сжатая, как пружина, но через несколько мгновений сдаётся — утыкается лбом мне в плечо, дрожит. Глажу её волосы, покачиваю из стороны в сторону, как делала в детстве, когда Даша сбивала коленку или пугалась грозы.