— Прости…
Но Даша не слышит, в её голове гремит гром и сверкает молния. Всё, что я говорю, тонет в этом урагане.
— У меня свадьба скоро, мама… Свадьба! Гости! Люди! Как ты себе такое торжество представляешь? Ты с Давидом по правую руку от нас со Стасом, папа с Ксенией по левую? Да все с нас смеяться будут — «мать невесты и отец жениха на старости лет решили заняться блудом»! Это же позор!
Позор.
Слово бьёт меня как хлыст. Потому что я сама знаю, что это так и есть. Потому что сама про это думала — бессонными ночами, в паузах между поцелуями, смотря на себя в зеркало после встреч с Давидом.
Даша говорит всё громче. В каждом слове, несмотря на дрожь, железный прут. Настоящий, холодный, острый, безжалостный.
— Ты должна прекратить всё это безобразие. Сейчас. Сию минуту. Слышишь, мама? Если ты хоть капельку меня любишь, если я, твоя дочь, важна для тебя…, — ей не хватает сил, чтобы договорить до конца.
Но это и не нужно. Я считываю всё по взгляду. Одна встреча с Давидом за её спиной — и она больше не захочет меня знать.
Тишина нависает над нами, как гробовая крышка. Холод заползает под кожу, кровь замерзает и становится льдом. Моя дочь. Моё солнце. Мой смысл. Без сожаления вырвет меня из своей жизни, если я ещё хоть раз оступлюсь.
Пытаюсь сказать Даше, что люблю её. Что она — всё для меня. Что я не хотела причинять ей боль. Что я и сама не понимаю, как это случилось. Но слова, как пепел рассыпаются в воздухе.
Дочь не хочет больше слушать и отворачивается. Медлит секунду, прежде чем схватиться за ручку двери. Не оглядываясь, переступает порог дома.
Я стою в прихожей, и смотрю как она уходит. Останавливать её бесполезно, сейчас я — её враг.
Остаюсь один на один с пустотой. Нет ни голосов вокруг, ни шагов, ни дыхания. Только звон в ушах и глухой стук сердца. Тук-тук-тук — как удары кулаком по дверям, которые никто уже не откроет.
Я всё разрушила.
Материнское сердце трещит по швам. Лопается как шар. Ощущаю эту боль по-настоящему — в груди, в горле, в пальцах.
Сердце влюблённой женщины, совсем недавно трепетавшее, тянувшееся к Давиду, поверившее в возможность счастья… — тоже разбито.
Я вся разбита.
Пытаюсь дышать. Медленно. Раз — вдох. Два — выдох. Но воздух колючий, он не спасает.
Сажусь на край пуфика, смотрю в стену. В бездну. В себя.
Я знала.
С самого начала знала, что это всё — неправильно. Запретно. Глупо. Влюбиться в отца жениха собственной дочери. Это же не настоящая жизнь, а сюжет дешёвой мелодрамы.
Но я поддалась. Эгоистично, слепо, как подросток.
Потому что он смотрел на меня так, как никто не смотрел последние десять лет. Потому что говорил со мной, как с равной себе женщиной, а не профессором в юбке, которая постоянно должна доказывать, что достойна этих регалий.