– Надя…
– И все это время мама… она пользовалась деньгами фонда. Жила на них. А свои бизнес-проекты… – я перебираю бумаги, нахожу отчеты. – Все убыточные. Все до единого. Она все покрывала за счет доходов с фонда.
Я смотрю на цифры, на графики, на сухие строчки отчетов. И холодной ясностью понимаю: мама не бизнес-леди. Мама – иждивенка. Которая выдавала чужие деньги за свои успехи.
– Как же так? – выдыхаю. – Как же так, мама?
Слезы текут по щекам. Я не вытираю.
Давид пододвигается ближе, берет меня за руку.
– Не плачь, – тихо говорит. – Мы все выясним. Все вернем.
– Все это ради денег? – всхлипываю. – Она уничтожила мою жизнь, старалась не допустить рождения ребенка… только ради денег? Разве это возможно? Разве можно быть настолько жестокой?
– Она просто крала твое будущее.
Сглатываю слезы и стараюсь успокоиться. Видимо, в жизни есть вопросы, на которые я не смогу найти ответов… Деньги? Да я бы отдала их ей сама! Просто, чтобы она была счастлива…
Давид берет следующий документ. Пробегает глазами и замирает.
Лицо его становится серым, будто из него выкачали всю кровь.
– Что? – сердце пропускает удар. – Что там еще?
Разве может быть что-то хуже этого?
Он молчит и просто протягивает мне лист.
Читаю.
«Брачный контракт между Владимиром Сергеевичем Соболевым и Валерией Максимовной Жадницкой».
Строчки плывут перед глазами. Я никогда не слышала о том, что папа с мамой заключали контракт. Да и детям о таких вещах обычно не рассказывают, но фамилия… Мамина девичья фамилия Романовская? Да и имя с отчеством…
– Ничего не понимаю…
– Посмотри на дату заключения, – тихо говорит Давид.
– Бред какой-то – они что, поженились после моего рождения? – усмехаюсь. – Дичь какая-то…
– Там, внизу, прочитай… – Давид опускает глаза.
«В случае разглашения данного факта Ирина Викторовна лишается всех прав на содержание и имущество, переданное ей по брачному контракту».
– Ну и что? – вскидываюсь яростно. – Какого факта-то? Я…
Поднимаюсь выше и… удар.
Обухом по голове.
– Тебе не было годика, когда твоя мама умерла, Надя, – тихо говорит Давид.
Я не верю.
Перечитываю. Еще и еще.
– Она не мать, – шепчу. – Она… чужая.
Давид молчит.
– Моя мать… которая родила меня… где она? Кто она?
– Не знаю, – он качает головой. – Но теперь многое понятно… Ты ей не дочь. Ты – обуза. Препятствие к богатству.
Смотрю на бумагу. На четкие строчки, на подписи, на печати.
Внутри – пустота. Вакуум.
Я не плачу. Глаза сухие. Лицо застывает маской.
– Надя, – Давид трогает меня за плечо. – Пожалуйста. Скажи что-нибудь.
Молчу.
Смотрю в одну точку на стене. На выцветшие обои, на трещину.