Но страх никуда не ушел. Он просто затаился – сжался в тугой комок в животе.
– Что же теперь будет? – шепчу.
Давид сжимает мои пальцы.
– Теперь мы будем действовать вместе. И никому не позволим нас больше обманывать. Никому.
В его голосе – сталь.
Я смотрю на него и впервые за долгое время чувствую не холод, а тепло.
Опасное, обжигающее тепло.
Которое может согреть. Или сжечь дотла.
Надежда
Давид стелет себе на полу. Я смотрю на него с дивана, кутаясь в клетчатый плед. Хочется сказать: «Возьми подушку», «Тебе будет жестко», но слова застревают в горле. Мы и так слишком много сказали сегодня.
Он ложится на спину, закидывает руки за голову. В темноте я вижу только его силуэт – напряженный и неподвижный.
Закрываю глаза.
Тишина. Только слышен далекий гул машин за окном.
– Не спишь? – шепотом спрашиваю.
– Нет, – отвечает он. – А ты?
– Тоже.
Молчим. В темноте каждый думает о своем. Я прокручиваю в голове сегодняшний вечер. Все смешалось в клубок, который не распутать.
Слышу его дыхание. Неровное, неспокойное. Он тоже не может уснуть.
– Давид…
– М-м?
– Страшно, – шепчу.
Он молчит несколько секунд. Потом говорит:
– Знаю. Но мы справимся.
Уверенно так. Будто и правда верит.
Я закрываю глаза и незаметно уплываю в сон – тяжелый, без сновидений.
Просыпаюсь от запаха кофе с нотками шоколада и карамели. И еще что-то – яйца, помидоры, перец.
Открываю глаза. На кухне горит свет, Давид стоит у плиты. В футболке, в джинсах и босиком.
– Ты чего не разбудил? – сажусь на диванчик, и голос у меня хриплый и сонный.
– Поспать надо было, – не оборачивается. – Шакшука будет через пять минут.
Яйца в томатном соусе, с перцем, с чесноком – моя любимая. Тогда мы жили в маленькой однушке, и он вставал раньше меня, потому что я не могла смотреть на еду без тошноты. А потом полюбила, и он готовил ее каждое воскресенье.
На столе уже стоят две тарелки, вилки, чашки. Кофе в турке бурлит.
– Ты в магазин ходил? – спрашиваю, садясь.
– Да, пока ты спала.
Смотрю на него. Он поворачивается, и я вижу лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. Глаза красные, воспаленные. Он не спал всю ночь.
– Давид… – начинаю.
– Ешь, – перебивает. – Остынет.
Он садится напротив. Мы едим молча. Шакшука тает во рту – острая, сочная и насыщенная. Просто идеальная.
Я закрываю глаза на секунду и переношусь в ту жизнь, где мы были просто мужем и женой. Где не было болезней, заговоров и чужих постелей.
– Вкусно, – говорю.
– Я знаю, – он грустно усмехается краем губ.
Потом пьем кофе.
Говорим о погоде, о том, что за окном хмуро, о том, что дядя Костя, наверное, уже проснулся. О пустяках, избегая серьезных тем.