– Болезнь Бомпе, – произносит он.
Я замираю.
Слова чужие и непонятные… от них веет диким холодом и болью.
Во мне что-то… будто лопается – то, самое, что натягивалось все эти дни. Словно я чего-то такого и ждала…
– Что? – переспрашиваю шепотом. – Что это?
– Я неизлечимо болен, Надя, – говорит он. – Мне предстоит пожизненная терапия. Вернее сказать, – усмехается, – будет предстоять, если я сумею заработать на нее.
Город плывет перед глазами.
– Почему… – голос не слушается. – Почему ты не сказал мне?
– Потому что с высокой вероятностью мой ребенок унаследует это проклятие, – он сглатывает, проводит рукой по лицу. – А я знаю, как ты хотела иметь детей. И также знаю, что ты будешь прекрасной, самой лучшей мамой на свете. Но… не для моего ребенка.
Я дрожу. Вся – крупной, противной дрожью. Ничего не соображаю. Только смотрю на него и не узнаю.
– Давай зайдем домой, – говорю.
В квартире дяди Кости тепло.
Давид ведет меня к дивану, усаживает. Укрывает пледом – тем самым, клетчатым, который я помню с детства.
– Посиди, – говорит. – Я сделаю чай.
Я смотрю на него. В голове – звон.
Он двигается по чужой кухне, как у себя дома – находит чашки и заварку. Знает, где что лежит, потому что помнит. Потому что двенадцать лет – это не месяц.
Возвращается, ставит парящую чашку передо мной и отходит.
Я тупо перевожу взгляд с него на чашку, на белесый парок и обхватываю ее плотнее. Приятное тепло разливается по ладоням, течет вверх по рукам. Делаю несмелый глоток, и только потом, запоздало спохватываюсь – я ведь не видела, как он готовит чай…
Сразу же делаю второй глоток.
– Вкусно, – говорю зачем-то.
Давид отходит к окну – свет падает на него со спины, погружая силуэт во тьму. Только глаза горят.
– Я должен умолять тебя о прощении, – говорит. – Потому что был жесток. Но другого выхода я не видел, понимаешь?
Я молчу.
– Я всегда верил в твою любовь. Нисколько не сомневался, что ты будешь со мной до конца. До самого конца. Но я не хотел этого для тебя, понимаешь? Я хотел, чтобы ты жила полной, счастливой жизнью. Растила детей. И…
Голос прерывается. Он отворачивается, делает глубокий вдох. Плечи вздрагивают.
Я смотрю на его спину и чувствую, как внутри что-то плавится. Лед, который я так старательно растила, тает.
– И что теперь? – спрашиваю тихо.
Он оборачивается. Глаза красные, но сухие.
– Теперь я начинаю обследования. Лечение. У меня есть врач. Она очень талантливый специалист…
– Пепельная блондинка? – перебиваю.
Он замирает. Смотрит на меня несколько секунд. Потом медленно кивает.
– Она. Лучший генетик в этой области. Я продал все, что мог. Работаю сутками – продвигаюсь по службе изо всех сил, чтобы оплатить терапию. Она – моя единственная надежда на жизнь.