И добавляет глухо:
– Но с каждой минутой я все чаще думаю, что все напрасно. Просто бег хомячка в колесе…
Я смотрю на него.
На его бледное лицо, на темные круги под глазами, на сжатые губы. На этого потерянного, больного мужчину, которого я любила двенадцать лет.
И внутри – не злорадство, не удовлетворение от возможности возмездия… И не жалость, но странное, ледяное облегчение.
Мы молчим.
А потом Давид неожиданно делает рывок ко мне, опускается на колени и обхватывает мои ноги руками. Прячет лицо.
– Я все равно подвел тебя, – говорит глухо. – Ты беременна. Я не должен был этого допустить.
Я смотрю сверху вниз на его темные волосы, на вздрагивающие плечи. Чувствую тепло его рук.
И вдруг – ясность.
– Вставай, – говорю.
Он поднимает голову. Смотрит непонимающе.
– Я все больше думаю, – говорю, и голос звучит ровно, холодно, – что все не так просто, как кажется. И совсем не так, как есть на самом деле.
Давид застывает.
Адам
Свет еще не пробился сквозь плотные шторы, а я уже не сплю.
Шесть утра. Ни секундой позже.
Тело помнит распорядок лучше любого будильника.
Я лежу на жесткой кровати – никаких перин, никаких лишних подушек. Только простыня и тонкое одеяло.
По-спартански. Как я привык. Как меня приучили.
Встаю. Пол под ногами холодный – кафель без ковров, без подогрева.
Пустота, которая не давит, а, наоборот, освобождает.
В этой квартире нет ничего лишнего. Ничего, что могло бы задеть, зацепить, вызвать воспоминания.
Огромные комнаты, высокие потолки, минимум мебели. На стенах – ни одной фотографии. Только голый бетон кое-где, стекло и металл.
Так безопаснее.
Иду в ванную. Включаю воду. Холодную. Всегда холодную.
Ледяные струи бьют по лицу, по груди, по спине. Дыхание перехватывает на секунду, но это хорошо.
Это напоминает: ты живешь. Ты контролируешь. Ты не слабак.
Вытираюсь жестким полотенцем, смотрю в зеркало. Темные глаза, резкие скулы, тонкая полоска рта. Лицо, которое не выдает ничего.
Хорошо.
Надеваю тренировочные штаны, выхожу в зал.
Здесь – только бамбуковые коврики, снаряды и груша. Никаких тренажеров с экранами, никакой музыки. Только звук собственного дыхания, ударов и пение мышц.
Начинаю с разминки.
Плавно, текуче, как вода. Тело помнит каждое движение – их вбивали в меня годами. Потом – удары. Серия за серией. Резкие, хлесткие. Груша ходит ходуном, а цепь жалобно звенит.
Я не думаю ни о чем. Только о технике. Только о том, чтобы каждое движение было точным, выверенным. Смертельным.
Час. Потом еще полчаса на растяжку.
Когда заканчиваю, тело горит, но сознание кристально чистое.