Он замолкает. Смотрит на мой живот. Потом снова в глаза.
— Но теперь все изменилось.
Ветер бросает в лицо прядь волос. Я не убираю.
— Надя, я должен тебе кое-что сказать…
Он замолкает. А я смотрю на него и чувствую, как внутри тает лед. Тот самый, который я так старательно выращивала последние дни.
— Что? — шепчу.
Давид делает глубокий шумный вдох, будто собирается нырнуть в холодную воду.
— То, что…
Он не договаривает.
Вдалеке хлопает дверь подъезда. Кто-то выходит, кашляет, идет мимо, не глядя.
Мы стоим. Я — с замершим сердцем. Он — с невысказанными словами.
А ветер все дует. Холодный, злой.
И я понимаю: сейчас решится что-то важное. То, что изменит всё.
Снова.
Надежда
– С чего ты взял, что я с тобой буду говорить?
Слова вырываются сами – горячие и колючие, как искры из костра.
Я не узнаю свой внезапно осипший голос.
– С чего ты взял, что я хочу с тобой говорить?
Давид вздрагивает, будто я ударила его.
Меня прорывает – все, что копилось дни, недели – одиночество, страх, унижение, минуты, когда я сжималась в комок на полу – все это рвется наружу.
– Я видеть тебя не хочу! – мой голос срывается на крик. – Ты слышишь? Не хочу!
Он молчит. Смотрит на меня, и каждое мое слово будто режет его по живому. Желваки играют на скулах, лицо бледнеет еще больше. Но он не отводит взгляда.
– Надя… – начинает тихо.
– Замолчи! – я вся дрожу
Но не от холода, а от ярости, которая копилась и тлела во мне слишком долго.
Он замолкает. Сглатывает – кадык судорожно дергается.
Я смотрю на него и вижу, как ему больно. И почему-то от этого не легче. Даже наоборот.
Потому что я все еще помню, как любила его.
– Я понимаю тебя, – хрипит он наконец. – И я полностью с тобой согласен.
– Что? – не верю ушам.
– Ты имеешь право на все: на злость и ненависть. На все, – он делает паузу, тяжело дышит. – Но вопрос сейчас гораздо серьезнее, чем наши отношения. Чем то, как я поступил с тобой.
Я сжимаю кулаки.
– О чем ты?
– О нашем ребенке, – говорит тихо.
– Нет! – перебиваю. – Это НЕ наш ребенок! Ты слышишь? Он – мой. Ты от него отказался, когда завел себе любовницу, когда бросил меня одну…
Слова рвутся, и каждое – как пощечина. Давид сжимает губы, и лицо его искажается, но он молчит: не оправдывается и не перебивает.
– Ты даже не спросил, как я… ты просто ушел. К ней. А я… я была одна. Совсем одна, – голос ломается, но я не плачу.
Я не имею права плакать. Не сейчас.
– Надя, – он делает шаг и останавливается. – Я должен тебе сказать…
– Что? Что еще ты можешь мне сказать?
Давид смотрит прямо. В его глазах – что-то, чего я не видела раньше – страх.