— Прости меня за каждое слово, которое я сказал тебе за тем завтраком. Прости за руку, за синяки на твоих запястьях. За то, что я сказал про нашего сына, о котором не смел говорить вслух. За то, что посмел смотреть на другую женщину в твоём присутствии. За то, что ты плакала в этом замке одна, пока я был рядом и не мог тебя успокоить. И защитить. Я не прошу простить всё сразу, душа моя. Я прошу об одном. Позволь мне провести остаток жизни, доказывая, что я достоин тебя. Что я люблю тебя.
Я моргнула. По щекам покатились слёзы, и его большие пальцы тут же смахнули их.
— Я был не в своём уме, Вали. Это не оправдание. Я знаю. Но я должен сказать, чтобы ты услышала. Я не узнавал себя. Я раздражался на тебя без причины. Я избегал твоих прикосновений, потому что от них мне становилось физически плохо. Я не понимал, что со мной, и винил в этом тебя. Я уходил ночевать в свои покои, потому что в твоей постели я чувствовал, как что-то внутри меня ломается. Я боялся, что причиню тебе боль во сне. Я думал, что перестаю тебя любить. Я ненавидел себя за это. А он подливал мне эту дрянь в чай. И шептал на ухо, что империи нужна истинная.
Он прижался лбом к моему лбу. Глядел серыми глазами в душу, заставляя дрожать от любви, безграничной любви к нему.
— Ты была моей истинной, Вали. Я чувствовал это с первого дня, как увидел тебя. Ещё до свадьбы.
— Рей, — выдохнула я.
— Позволь, Вали. Позволь только сегодня. Я не прошу тебя простить сразу. Я прошу только одного, родная, — провёл кончиками пальцев по щеке, по которой никак не переставали катиться слёзы.
— Что? — шепнула.
— Позволь любить тебя. Позволь целовать тебя.
Я смотрела в его глаза и чувствовала, как последняя стена внутри меня, та самая, за которой я прятала эти две недели всю свою боль, всю свою обиду, всю свою гордость, начинает крошиться.
Потому что он был моим. Был с первого дня, как я впервые увидела его на том балу. И останется моим до последнего вдоха.
Я могла злиться на него. Могла обижаться. Могла не разговаривать с ним и отводить глаза, когда он шептал моё имя. Но не любить его я не могла. Никогда не умела.
Я подняла руки и положила ладони на его щёки, так же, как он держал в своих моё лицо.
— Целуй, — прошептала я. — Целуй, как в первый раз.
И он поцеловал.
Сначала осторожно, будто проверял, не отстранюсь ли я. Его губы коснулись моих губ мягко, едва-едва. Потом настойчивее. И я почувствовала, как внутри у него рушится вся та выдержка, на которой он держался две недели. Вся ревность, весь страх, вся любовь, которую он не смел больше сдерживать.