Рейнар молчал.
Двор тоже.
Это была уже не сцена унижения. Это становилось сценой торга, а торг при свидетелях всегда был опаснее слёз.
Канцлер Лиор медленно развернул другой свиток.
— Такая запись действительно существует, — произнёс он после паузы.
Рейнар бросил на него взгляд.
— Я не спрашивал.
— Но двор слышал требование леди Элины, ваша светлость. Я обязан подтвердить или опровергнуть его законность.
Впервые за всё утро Рейнар выглядел не властным, а раздражённым.
Элина почти пожалела, что не чувствует радости.
Но радость была бы слишком лёгкой для этой минуты.
— Чего ты хочешь? — спросил Рейнар.
Вопрос прозвучал резко.
Элина ждала его.
Ночь перед этим она провела без сна. Не плакала, хотя слёзы стояли близко. Не бродила по комнатам, хотя ноги просили движения. Она сидела у окна и перебирала в памяти всё, что слышала за три года: названия имений, старые долги, списки складов, мельниц, лавок, амбаров, пустых домов, спорных земель. Все эти скучные слова, которые мужчины произносили при ней, думая, что жена слушает только интонацию мужа.
Она слушала всё.
Особенно после того, как Рейнар перестал слушать её.
— Пекарню у старого монастыря, — сказала она.
И зал взорвался смехом.
Не громким сразу. Сначала фыркнул кто-то у колонны. Потом рассмеялась дама в изумрудном платье. За ней двое молодых лордов. Смех пошёл волной, покатился к дверям, вернулся к помосту и обвил Элину со всех сторон.
Пекарня у старого монастыря.
Даже те, кто никогда не был в нижнем городе, знали о ней. Полуразрушенный дом на дороге к закрытому монастырю. Старая печь, которую не могли разобрать. Заколоченные окна. Проваленный навес. Двор, где не приживались даже сорняки, если верить болтливым прачкам. Место, которое переходило из рук в руки, разоряло хозяев, пугало работников и каждый раз возвращалось в списки никому не нужного имущества.
Проклятая пекарня.
Именно так её называли.
Рейнар не смеялся.
Он смотрел на Элину с таким выражением, будто смех зала его не убедил. Будто за нелепым требованием он пытался увидеть другую причину.
— Зачем тебе эта развалина?
— Чтобы жить.
— В ней невозможно жить.
— Значит, я начну с невозможного. После сегодняшнего дня это кажется уместным.
Мираэль тихо сказала:
— Рейнар, позволь ей. Разве стоит спорить из-за старой рухляди?
Элина отметила, как легко девушка произнесла его имя при всех.
Раньше это причинило бы боль.
Сегодня боль лишь вежливо постучала изнутри и ушла, не дождавшись, что ей откроют.
— Да, Рейнар, — сказала Элина. — Разве стоит спорить из-за старой рухляди?
Теперь уже никто не смеялся.