Элина посмотрела на него.
— Ты пытаешься обойти мой отказ формально?
— Я учусь у тебя.
Она не смогла сдержать короткую улыбку.
Совсем маленькую.
Но Рейнар увидел.
И в его лице на мгновение мелькнуло что-то такое, что было почти счастьем. Почти.
Потом он сам погасил это.
— Я не войду без разрешения, — сказал он.
— Хорошо.
— Но если чёрный дым придёт за Риной…
— Я позову тех, кому доверяю.
Он кивнул.
— И меня?
Элина молчала.
Это был неправильный вопрос.
Слишком простой для сложной правды.
— Если понадобится наместник, — сказала она, — я позову наместника.
Рейнар понял.
Мужчину по имени Рейнар она больше не звала.
Пока.
Может быть, никогда.
Он спустился с первой ступени.
Порог тихо скрипнул ему вслед — не враждебно, но твёрдо.
К рассвету пекарня перестала дымить.
Не перестала пахнуть гарью. Этот запах, казалось, въелся в камни и волосы, в полотно, в снег, в доски у забора. Но поверх него уже проступал другой запах — муки, согретой печью, влажного дерева, человеческого пота, свежего воздуха и той упрямой надежды, которая всегда пахла немного хлебом.
Марта всё-таки заставила всех есть.
— Это не обсуждается, — объявила она, ставя на уцелевшую половину стойки нарезанные куски хлеба, спасённого из корзин. — Кто работал, ест. Кто стоял и умничал, тоже ест, чтобы потом умничал крепче. Кто плакал — тем более. Слёзы не заменяют завтрак.
— У нас утро? — спросил Тиш, глядя в окно, где небо только начинало сереть.
— У нас жизнь, мальчишка. В ней утро наступает, когда Марта решила.
Оста принесла горячую воду в большом чайнике и сказала, что это “не милость, а временное пользование её посудой”. Горд, услышав, что Марта собирается кормить всех, попытался отказаться, но получил кусок хлеба в руку и приказ “жевать молча, пока не стал совсем деревянным”. Бренн стоял у двери с фонарём и явно не знал, имеет ли он право тоже взять кусок.
Элина заметила.
Марта тоже.
Но сделала вид, что не заметила.
— Бренн, — сказала она, не глядя, — если фонарь держал, хлеб бери. Только без речей. У меня от твоих речей тесто может испугаться.
Бренн покраснел.
— Я не просил.
— А я не предлагала. Я приказала.
Он взял кусок.
Маленький.
Но взял.
Тиш шепнул Лиссе:
— Запомни этот день. Бренн съел хлеб проклятой пекарни во второй раз и до сих пор жив.
Лисса улыбнулась.
Рина сидела рядом с ней, укутанная в старую шаль Осты. Половина печати лежала у неё под воротом, и метка на шее почти не светилась.
Элина подошла к девочкам.
— Как ты?
Рина пожала плечом.
— Не знаю.
— Это честный ответ.
— А можно сегодня не уходить к Осте?
Оста, услышав, подняла брови.
— У меня, между прочим, приличная лавка, две кровати и сундук, который нельзя трогать. Это почти дворец.