— Знаешь, кто ты? — спросила я, глядя на неё сверху вниз. Не с презрением. С жалостью. Самой страшной жалостью — той, что убивает гордость. — Ты — дура. Дорогая моя. Прекрасная, ухоженная и совершенно безмозглая дура.
Она вздрогнула. Губы дрогнули, словно готовые выплюнуть яд.
— Я прекрасно знаю, что той ночью ничего не было, — продолжила я, наклоняясь вперёд. Мои пальцы легли на подлокотник кресла — рядом с кинжалом, но не касаясь. — Потому что я видела.
Её глаза расширились. Не от страха. От непонимания.
— Видела? Как ты могла видеть? Ты была в башне! — она резко перешла на “ты”, хотя я ей этого не позволила.
— Магия целительства — штука странная, — мягко произнесла я, глядя на свои пальцы. — Иногда, когда лечишь человека… ты видишь то, что он скрывает. Даже от себя. Особенно — от себя.
Я замолчала. Дала словам осесть. Дала ей почувствовать холод, который уже полз по её спине.
— Я видела, как ты стояла перед ним голая, — продолжила я тихо. — Как извивалась, как целовала его штаны… как умоляла. А он стоял. Молчал. Смотрел на дверь — ту самую, за которой лежала я. И в его душе не было желания.
Бонетта побледнела. Её руки опустились с живота — будто тот вдруг стал ей чужим.
— Врёшь, — прошептала она, задыхаясь. — Ты врёшь!
— А ещё я знаю одну вещь, — я улыбнулась. Не злорадно. Почти ласково. — Которую не знала ты. Мой муж никогда не спит с женщиной в штанах.
Она замерла. Глаза — круглые, как блюдца.
— Почему? — выдавила она.
Видела бы она себя в зеркале. У нее сейчас такое глупое лицо!
— Потому что ему натирает, — я пожала плечами, будто объясняя ребёнку простую истину. — Ему неудобно. Мы пробовали — не получилось. Вот такая маленькая тонкость, которую ты не учла. Так что штаны он снимает сразу. Всегда. И да, ремень обычно он вытаскивает. Так скажем, маленькие приятные предпочтения… Считай, это его капризом… Я провела пальцами по запястью, все еще глядя на нее.
Бонетта стояла и молчала. Она явно рассчитывала, что я буду плакать, устрою истерику, соберу вещи и уйду… Но нет…
— А то, что ты расстегнула ремень… — я покачала головой с лёгкой усмешкой, — …это ещё не повод думать, что что-то было. Вот такая вот маленькая тонкость. Нюанс. О котором ты даже знать не могла. Но о котором знаю я, поскольку не первый год сплю с этим мужчиной.
Она отступила. Шаг. Второй. Её лицо исказилось — не слезами. Ужасом. Ужасом того, кто понял: её разоблачили не доказательствами. Знанием. Знанием тела мужчины, который никогда не был её.
— Ты… ты лжёшь! — выкрикнула она, но голос предал её — сорвался на фальцете. — Он сам говорил мне… он говорил, что хочет меня!