Я вздохнула — глубоко, до дна лёгких, как учил Берберт: «Дыхание — первый шаг к исцелению».
И в этот момент — стук. Тихий. Наглый. Словно тот, кто стучит, уже считает эту дверь своей. — Не велено пускать! — хрипло рыкнул стражник.
— Кто там? — спросила я, не вставая. Голос звучал спокойно. Холодно. Как лезвие, вынутое из ножен. Я потом подумала, а не слишком резко я ответила? А вдруг там Берберт?
— Я бы хотела поговорить с её императорским величеством, — пропела Бонетта. Её голосок — сладкий, как мёд.
Я медленно поднялась. Натянула платье-халат — белое, простое, без вышивки. Императрица не нуждается в украшениях. Её сила — в осанке. В взгляде. В молчании. Рука скользнула по тумбочке. Пальцы нащупали холод стали — кинжал который еще недавно впивался в его руку и грудь, чтобы я могла научиться исцелять раны. Я спрятала его в складках халата. Не для удара. Для веса. Чтобы помнить: я не беззащитна.
— Пусть войдёт, — выдохнула я.
Дверь открылась.
Бонетта вошла — не как просительница. Как победительница. Её золотые волосы были уложены в сложную причёску, платье облегало стан, подчёркивая изгибы. Но в глазах надменность, а на губах триумфальная улыбка.
— И что за повод для радости? Куда садишься? Я тебе разрешения не давала! — спросила я, опускаясь в кресло. Не приглашая её сесть. Заставляя стоять.
Она усмехнулась. Улыбка не коснулась глаз — они остались пустыми, как два колодца без воды.
— Ах, ваше величество, — прошелестела она, прикасаясь пальцами к животу. Плоскому. Незаметному. Но её жест был театральным — будто она уже носила в себе наследника империи. — Я беременна. От императора. И считаю, что вы должны об этом знать.
Воздух в комнате сгустился. Камин треснул — искра упала на пол, зашипела и погасла.
— Да неужели? — Я не шевельнулась. Не дрогнула. Только подняла бровь — тот самый жест, которым Гельд останавливал целые армии. — И когда это ты успела? В ту ночь, когда он вышвырнул тебя из своих покоев?
Её улыбка дрогнула. На миг. Меньше вздоха.
— В ночь казни, — вздохнула она, прижимая ладони к животу. — Точнее, после… Когда он вернулся один. Опустошённый. И я… я утешила его.
— Ах, утешила, — протянула я, и в моём голосе зазвенел лёд. — Я не верю.
— А зря, — её пальцы сжали ткань платья. Белые костяшки. Нервы. — Только что беременность подтвердилась у мага. Я хотела бы порадовать этой новостью императора! Вы… вы почему смеётесь? Вы мне не верите?
Я откинула голову и рассмеялась. Не громко. Тихо. Горько. Как смеются над глупостью, которая слишком мала, чтобы её ненавидеть.