Слёзы хлынули — не горькие. Сладкие. Как первый дождь после засухи. Я обвила руками его шею, впиваясь пальцами в волос.
— Мальчик, — плакала я, задыхаясь счастьем. Я еще не верила… Нет, не верила, но очень хотела поверить…
Гельд прижался лбом к моему животу. Его плечи дрожали. Под кожей на затылке проступила чешуя.
— Мальчик, — шёпотом повторяла я, чтобы поверить. Чтобы самой поверить в это чудо…
— Я буду учить его держать меч, — прошептал он кожей, губами, каждой клеткой. — А ты… Ты будешь укачивать его ночью. И он будет цепляться за твои пальцы…
Берберт отвернулся к окну. Вытер глаза тыльной стороной ладони.
Я положила ладонь поверх его — на живот, где теперь жила не пустота, а жизнь. Метка на запястье вспыхнула золотом — не как цепь. Как сердце. Наше общее сердце. Разбитое пятнадцатью годами мучительного ожидания. Залеченное одним словом, когда, казалось, все смирились.
— Мальчик, — беззвучно повторила я и снова заплакала, обнимая мужа дрожащими руками.
— Пойду скажу страже, чтобы не беспокоили, — буркнул Берберт, хромая к двери.
Он обернулся. Взгляд — мягкий, как закат над горами.
— Помнишь, что я тебе говорил когда-то, девочка? Надежда… Она согревает тебя, когда тебе плохо… Она светит тебе, когда вокруг темно… А сама, хитрая, просто ждет удобного случая… Эх, нет, мой друг, Радикулит! Тебя это почему-то не касается…
Берберт вышел, оставив нас одних.
Сразу на живот легли четыре дрожащие руки. Мои и мужа: “Беречь, беречь… Беречь наше маленькое чудо… Наше маленькое выстраданное чудо… ”
За окном вишнёвые лепестки кружились над садом. Пятнадцатая весна. Но впервые — не как конец. Как начало.