Ну еще бы! Я эту речь репетировала! Всегда нервничаю перед послами. Не хотелось, так сказать, ударить в грязь лицом. Каждое слово было выверено. Мы вроде как бы и готовы дружить, но на своих недружественных условиях.
Конечно, я нервничала. Каждое слово этой речи я оттачивала неделями — не ради блеска, а чтобы не дать Самрае ни единого повода усомниться в нашей силе. Дипломатия — не ремесло дракона. Его язык — пепел на руинах чужих столиц. А вот я предпочитала торговаться. У меня это неплохо получалось.
— Всё хорошо… Всё будет хорошо… — повторял он, как заклинание. Как молитву. Как обещание, которое сам не верил, но обязан был дать.
Шаги в коридоре. Тяжёлые, неспешные. Я уже знала. Это специально обученный стражник несёт Берберта. Старик давно отказался от палки, предпочитая молодого жеребца — «радикулит, видишь ли, требует компромиссов», — ворчал он, но глаза смеялись.
— Пррру… — пробурчал Берберт, опираясь на руку стражника. — Куда понес! Дальше я сам! Как-нибудь… Доковыляю! Эх, предсказывала мне когда-то одна гадалка, что меня будут на руках носить! Я-то думал, что это — слава! А это — ревматизм! Тьфу на него! Он вчера себя ужасно вёл!
Ворчливый старик подошёл ко мне. Его пальцы — узловатые, покрытые шрамами от чужой боли — легли на мой лоб. Потом на живот. Холодные. Мудрые. Знающие слишком много.
И замер.
— Дай-ка я ещё разочек проверю… — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто новое. Не усталость. Не смирение. Недоверие к самому себе.
Он приложил ладонь снова. Дольше. Глубже. Его веки дрогнули. Брови вдруг нахмурились.
— Что там? — вырвалось у меня шёпотом. Страх сковал горло. Неужели опять какая-то дрянь? Я так не хочу болеть! Только не говори, что там всё плохо…
— Говори уже! — зарычал Гельд, хватая старика за плечи. — Что с ней?!
Берберт поднял на меня глаза. Светлые, как зимнее небо над горами.
— Всё в порядке, — усмехнулся он, и в этой усмешке звенела вся его жизнь — боль, одиночество, утраченная любовь, годы, отданные чужим ранам. — Всё нормально! Не считая того, что…
Он сделал паузу. Длинную. Мучительную. И произнёс слово, которое разорвало пятнадцать лет тишины:
— …У вас… мальчик.
Тишина.
Не пустая. Наполненная.
Гельд не кричал. Не плакал. Он опустился на колени у кровати — не как император. Как мужчина, который только что увидел божественный знак.
Я тяжело дышала, словно мне не хватало воздуха. Мне казалось, что я даже раскачиваюсь на кровати, чувствуя, как у меня на глазах выступают слезы.
— Мальчик… — дрогнувшим голосом повторил Гельд, и в его голосе было столько боли, столько любви, столько искупления, что я не выдержала.