— Ты пришёл.
Голос предательски дрожит. Хочу добавить что-то умное, важное, но в голове пустота.
— Ты же позвала.
Он подходит ближе, открывает объятия, и я падаю в них, как падают с обрыва — без оглядки, без страховки, без надежды на спасение.
— Лид, ты меня задушишь, — обнимаю так крепко, что слышу его сдавленный выдох и хриплый смех.
— Заткнись.
Отстраняюсь первой, потому что начинаю плакать, а тушь не водостойкая. Последнее, что мне нужно — превратиться в панду на глазах у всей платформы. Хотя какая платформа — вокруг только снег и мы двое, будто весь мир исчез.
— Поехали? — спрашивает он, забирая из моих рук чемодан.
— Поехали.
Залезаем в вагон, и тепло бьёт по лицу. Щёки горят, нос течёт. Достаю салфетку, шумно сморкаюсь. Романтика, чёрт возьми.
Несколько минут уговоров проводницы и на ши места оказываются рядом. Снимаю пуховик, и Матвей автоматически помогает. Придерживает рукав, пока я выпутываюсь. Эти мелкие жесты заботы, которые Артём не делал никогда. «Ты же самостоятельная женщина», — говорил муж. Бывший муж.
— Кофе? — Матвей кивает на вагон-ресторан.
— Лучше вина, — шепчу.
— Лида Морозова с алкоголем в одиннадцать утра? Что случилось с моей правильной девочкой?
«Она развелась и едет невесть куда с мужчиной, которого любит четверть века», — думаю я, но вслух говорю:
— Твоя правильная девочка сдохла где-то между загсом и разводом.
Он удивлен, но ничего не говорит, накрывая мою руку своей. Горячая, сухая, с длинными пальцами. Помню, как в десятом классе гадалка на Невском сказала ему: «Руки целителя. Будешь спасать жизни». Мы тогда смеялись. А он стал реаниматологом. Тем, кто стоит между жизнью и смертью каждый день.
Поезд трогается. За окном Питер начинает размазываться, превращаться в абстрактную картину в бело-серых тонах. Знакомые пейзажи мелькают и исчезают — вот Обводный канал, вот промзона, вот первые дачные посёлки. С каждым километром город отпускает меня, и дышать становится легче.
— Расскажи про дом, — просит Матвей.
Достаю телефон, показываю скриншот объявления. «Уютный коттедж в лесу. Настоящая финская печь! Романтика севера!» На фотографиях летние снимки с зелёной травой и цветочками. Матвей хмыкает.
— Лид, это же сарай.
— Это уединение.
— Это сарай в лесу.
— Уединённый сарай в романтическом лесу.
Мы смеёмся, а за окном начинается тот самый лес. Настоящий, карельский, тёмный даже днём. Сосны в снегу похожи на великанов в белых шубах. Между деревьями мелькают просветы. То ли поляны, то ли замёрзшие озёра. Красиво так, что сердце сжимается.
— Помнишь, как мы собирались в поход? — спрашивает Матвей.