— Удивлён, что пожара не произошло, — сказал Никита растерянно. — Перед уходом из цеха мы организовали поджог. Должно быть, кто-то потушил пламя…
— Там что, ещё и работать заставляют? — удивился Ромуальд.
— Представьте себе, — ответил бунтарь. — Правда, я не трудился ни дня. За это меня лишали кормёжки.
— Зато наш перевоспитывающийся рецидивист — другое дело, — сказал обувщик. — Приготовил превосходный завтрак. Ну-с, пора бы умываться и открывать лавку.
— А как же позвонить Шарапову? — спросил я.
— Точно, — хлопнул себя по лбу хозяин. — Впрочем, телефон его всё равно имеется лишь в записной книжке. А она внизу, подле стойки. Так что — сделаю это после умывания. Так или иначе.
Не знаю, почему у меня на душе было так тревожно. Что-то ускользало от моего внимания: какая-то мелочь, способная уничтожить всё.
— Гриня, — спросил я мысленно. — Ты тут?
— Да, — ответил он.
— Почему ты в последнее время больше молчишь?
— Так… — протянул он. — Сплю.
— А что ты думаешь по поводу Ромуальда?
— Как по мне — вы все черти, — ответил он. — Только этот ещё и пёс. Слышь, доктор?
— Ну, — буркнул я.
— Тело верни.
— Ещё не время. Я и так тебя спас.
— Тогда дрыхнуть не мешай, — ответил Гриня.
И снова — тревога. Неясная, смутная. Почему?
Звонки
К одиннадцати часам дня в жилище Ромуальда стало зябко. Как-никак, за окном был октябрь, не самый жаркий месяц года. Соликамск… Где это вообще? Никита любовался собою в зеркале: хозяин дома подобрал для него прекрасный костюм. И даже как-то умудрился подогнать под тощую фигуру. Беспечность сокамерника (я его так и продолжал называть в голове) меня напрягала. Если Гриню (то есть меня) собирались сжечь на костре, что сделали бы с Чужим в случае задержания? Думаю, что-то похуже.
— Ребята, — прошептал Ромуальд, заглянув в нашу комнату. — Забыл истопнику позвонить! Вы тут не замёрзли?
— У вас и истопник есть? — удивился я.
— Слуг мне держать запрещено, — вздохнул обувщик. — А истопник, к счастью, общий на весь блок, четыре дома. Вот только злоупотребляет водкою, паршивец. Покуда не позвонишь — может не протопить. Морозов пока что не имеется, так что коммуникации едва ли лопнут от замерзания.
— Да уж, похолодало, — сказал Никита.
— Один звонок — и батареи начнут греться, — пообещал Ромуальд. — Всё, я — за прилавок.
Весь второй этаж был в нашем распоряжении, но заняться было решительно нечем. С тоски я начал смотреть на физиономию Грини в зеркале. Да уж, по лицу видно: лихой человек. Было в нём что-то страшное, зловещее, отталкивающее. Неприятное впечатление производило огромное клеймо на лбу, шрамы и небольшая татуировка: чёрная слеза под левым глазом. Я её даже сразу не рассмотрел.