Моргнул.
— Я приду тебя проверить чуть позже и… — надо мной склонились. Её лицо было так близко, я почувствовал запах травы от волос. — Избегай мою дочь. Я всё понимаю, что вы дружили, но… Пока она маленькая, с неё спрос небольшой, а дальше за помощь тебе и поддержку — придётся платить. Не ломай ей жизнь. Я уже устала ей говорить, чтобы не подходила, но не слушается меня.
В деревне дружба наследуется так же, как вина. Марта — это знает лучше меня. Ещё одна ошибка, и Тарим с удовольствием напомнит ей, с кем она делила хлеб.
Скулы свело так, что заболели виски. Я медленно выдохнул через нос. Напряжение прокатилось по всему телу. Спорить и что-то доказывать бессмысленно, поэтому я кивнул.
— Хорошо, — отстранилась Марта. — Хорошо… Тебе бы уйти из деревни, Рейланд, и найти другую, где тебя не знают. Жизни тебе тут не дадут.
Я не отводил глаз от её лба. Совет правильный, но бесполезный, слишком сложным, чтобы быть выполнимым. Да я и сам уже тысячу раз думал над этим, если бы…
Но я не дойду до другой деревни, меня убьют твари по дороге, стоит лишь пересечь первые руины и выйти ко вторым. В город пустым вход закрыт. Я бы уже давно ушёл бы отсюда, но это значит смерть. А я не умру, пока не отомщу и не узнаю правду о родителях.
— Отдыхай, — бросила на прощание мать Айны.
Опять это бессилие. Сколько раз я собирался отомстить? Сколько раз планировал побег?
— А-а-а… — вышло из меня.
Следом появился огонёк, он на мгновение вспыхнул. Сжал кулак. Левая рука подчинилась, затем правая.
— Видишь, тебе уже лучше, скоро встанешь на ноги, — Марта подняла брови и устало улыбнулась.
Я остался один в доме. Мысли о Тариме никак не хотели уходить из головы.
Раньше старейшиной был один из охотников сроком на два года, его выбирали на собрании: ругались, спорили до хрипа, но в конце поднимали руки за лучшего. Отец говорил, что так честнее.
Потом на охоте случайно погиб брат Тарима, отец Эира. Сильный зверь попался, и он не справился — так все говорят. Отец тогда ходил мрачный, но ничего мне не объяснил, только ругался про себя, а вскоре исчезли и он, и мать.
После этого всё как-то быстро поменялось. Старейшину больше не выбирали, просто стали говорить: «Тарим и есть старейшина». Он решает, кому дать еду, кого оставить голодным, а кто — выступит примером непослушания для остальных. Он кивает, и племянник с остальными делают что хотят.
Под рёбрами пекло. Не как в лихорадке, а густо и тяжело, словно в пустой очаг закинули угли. Я стиснул зубы, чтобы не заорать. Ноги всё равно дёрнулись, сбивая простыню.