— О, все просто: если дар девчонки не проявился при поступлении, значит, его заблокировали раньше, — бубнило себе под нос «светило медицины». — А кто, как не великий ученый-экспериментатор, мог приложить руку к подавлению сущности собственного дитя? Папаша ваш, насколько я понял, весьма скромных талантов, мисс Ламберт?
— В-весьма… — выдохнула ошалело.
— Первые зачатки магической предопределенности появляются в период… кхм… созревания. Могу я спросить, милочка, вы с матушкой часто ссорились в последние дни ее жизни? — деловито уточнил док, шумно захлопывая книгу. — Может, были еще какие-то признаки пробуждающейся женственности?
Я зажмурилась, отказываясь впустить в себя воспоминания. После них всегда приходила боль — тихая, тягучая, саднящая в области груди.
Мы действительно много ругались из-за мелочей. Во мне бушевали проснувшиеся гормоны, и раздражало решительно все — от розовых рюшей, которыми мама вдруг украсила интерьер спальни, до ее нового увлечения пичкать меня «полезными тониками» собственного изобретения.
Солнце ужаленной россохой прыгало по глянцевым крышам дворца. Дом наш находился на приличном расстоянии от королевского двора, но макушки башен так ярко сияли, что даже здесь оставались доминантой в пейзаже. Каждый раз, устраиваясь на подоконнике, я уплывала взглядом туда, за ряд стройных жилых домов, за парк, за реку… к золоченым шпилям.
Вот из маминой лаборатории в Хитанском центре магических исследований можно было даже эмблемы на форме стражей рассмотреть. Почетный караул пересчитать, перышки в платьях фрейлин поразглядывать… Но там, в лаборатории, у меня обычно хватало иных занятий, так что на чепуху я время не тратила. Там нам с Фиджем доставались самые вкусные крекеры и самые интересные книги «на усвоение».
— Завтра опять поедем в центр, — объявила с важным видом мизауру, коричневым клубком с несоразмерно большими ушами свернувшемуся на моих коленках. — Выпрошу у мамы что-нибудь о темной изнанке. Вдруг ты не самое главное исчадие в Эррене, мм?
В поле зрения пробралось что-то раздражающе розовое… И я резко задернула невозможную штору, отгораживая нас с Фиджем и томиком «Классификации миров по Сеймуру» от прочей зефироподобной комнаты. «Глазовыкалывательный» декор мама притащила вчера. Мы так крепко поссорились, что мизаур даже язвить на эту тему не решался.
— Ты меня до сих пор не простила, Эйвелин? — раздался голос по ту сторону шторы.
— Мам, повторюсь: это глупо выглядит. Мне уже не девять, — профыркала, удрученно понимая, что на новый виток споров меня сегодня не хватит.