— Саш… Спасибо тебе огромное. Она же огромная! Мне как раз её так не хватало.
— Ладно, пользуйся, — буркнул Сашка, мгновенно делая вид, что жутко занят, и повернулся к Лёшке. — Так, Лёха, хорош клювом щелкать. Пошли балки на веранде укрепим, а то дед Макар ворчал, что неровен час Даша оступится.
Весь день прошел в этой суетливой, но удивительно уютной деревенской заботе. Баба Нина гремела ведрами у себя во дворе, дед Макар сидел на бревнышке у своей избы на въезде, меланхолично покуривая старенькую трубку и поглядывая на горизонт. Клоповка жила своим ленивым, размеренным майским ритмом, пока ровно в полдень этот ритм не был разорван в клочья. Со стороны просеки, отчаянно и глухо, донесся тяжелый, надрывный рокот мощного дизельного двигателя. Земля под ногами, казалось, едва заметно загудела.
Дед Макар первый вскочил со своего бревна. Сашка, в этот момент прибивавший доску на веранде, выронил молоток и мгновенно выпрямился, его рука инстинктивно легла на кобуру под курткой.
— Даш, в дом! Живо! — рявкнул Сашка, его лицо в секунду превратилось в каменную маску. — Лёша, карауль заднее крыльцо.
Из-за поворота, поднимая фонтаны жидкой грязи и отчаянно буксуя всеми своими шестью огромными колесами, выползал грузовик-вездеход «Камаз. На таких машинах обычно возят буровые вышки или тяжелые промышленные генераторы в тайгу. Машина ревела так, что птицы с криком взлетели с вековых сосен.
Прямо напротив избы деда Макара, где дорога переходила в совсем уж раскисшую низину, «Камаз» ухнул передним мостом в колею, чихнул сизым выхлопом и наглухо сел на брюхо. Колеса бешено закрутились, выбрасывая из-под протекторов комья майской земли прямо на забор деда Макара.
Глава 4 Графские развалины
Майское утро просочилось в избу тонкими, золотистыми лучами, в которых лениво плясали крупные пылинки. Воздух в комнате был удивительно свежим, чуть прохладным, с отчетливой ноткой сосновой смолы и едва уловимым, сладким шлейфом вчерашнего миндального марципана.
Я пошевелилась и впервые за последние дни не сдержала блаженной, сонной улыбки. Поясница не выла, изматывающей болью. Огромное кресло-кокон, в котором я так и заснула накануне вечером, держало мое уставшее тело будто бы в невесомости, а пушистый овечий ковер под ногами надежно хранил остатки ночного тепла.
Но покой в Клоповке — вещь мимолетная.
Тяжелая дубовая дверь распахнулась с заливистым скрипом, впуская густой запах парного молока, утренней росы и праведного деревенского гнева. На пороге выросла баба Нина. В своем неизменном фартуке, с тяжелым цинковым ведром в руке, она замерла, ошарашено разглядывая открывшуюся картину.