Я приоткрыла один глаз, поплотнее кутаясь в вишневый плед.
— Батюшки святы… — баба Нина всплеснула свободной рукой, чуть не пролив молоко, и уставилась на меня так, словно в избе приземлилась летающая тарелка. — Это что ж за чудо такое? Дашутка, ты никак в космос лететь собралась в этой белой корзине?
На лавке у печки, мгновенно подорвавшись от шума, со звучным стуком выпрямился Сашка. Бедный парень, который, судя по помятому виду, полночи был в карауле, а под утро примостился подремать на жестких досках, сейчас судорожно озирался по сторонам, инстинктивно ища глазами угрозу.
— А ты чего расселся, сокол ясный?! — баба Нина тут же перевела свой грозный взор на покрасневшего до корней волос охранника. — Сторож называется! Девка на сносях, в гнездо какое-то заморское залезла, подушками как барыня обложилась, а он и ухом не ведет! Навезли девке пуховиков…разбаловали городские! Ей ходить надо, кровь разгонять, а вы из нее царевну Несмеяну лепите!
— Баб Нин, ну чего ты шумишь-то сразу… — сиплым со сна басом буркнул Сашка, неловко пытаясь пригладить вихры на затылке. — Марк сказал, чтобы Дарья отдыхала. Постельный режим нужен говорит…
— Постельный, а не корзинный! — отрезала старуха, с тяжелым стуком водружая ведро на стол. Она подошла ближе, с подозрением потрогала мягчайшую шерсть кресла цвета топленого молока и недоверчиво покачала головой. — Надо же, выдумают же… Мягкое какое, ровно облако. Ишь, как устроилась, егоза. Ну-ка, поднимайся, заморская барыня, молоко утреннее пить будешь. Жирность поднимать надо, а то бледная как поганка лесная!
Я тихонько рассмеялась, выбираясь из своего уютного плена и чувствуя, как внутри разливается настоящее, живое тепло. Жизнь в нашей глуши определенно налаживалась.
Баба Нина продолжала что-то ласково ворчать, выставляя на стол кружки, а Сашка, воспользовавшись моментом, тихо прошмыгнул мимо неё на улицу — умыться ледяной колодезной водой и окончательно сбросить остатки ночного дежурства.
Я подошла к столу, но взгляд мой намертво прикипел не к парному молоку, от которого поднимался едва заметный пар, а к круглой жестянке из-под марципана, оставшейся на краю тумбочки у кресла. В голове настойчивым, оглушительным эхом крутились строчки, которые я вчера перечитывала при свете угасающей печи, пока буквы не поплыли перед глазами: «Схожу с ума без твоего голоса и твоих вечных споров по графикам».
Я бережно коснулась пальцами прохладного металла крышки.
«Схожу с ума…» — повторила я про себя, и к горлу вдруг снова подкатил тугой, горячий комок. Наши вечные, до хрипоты, споры по балтийским ведомостям и контейнерным графикам, которые тогда казались изматывающей рутиной, теперь виделись самым настоящим, недостижимым счастьем.