— Не, ну вы посмотрите на этого, — пробормотала она, потрясая свитком, с которого сыпалась вековая пыль. — «Умер от разрыва сердца, увидев призрака в фамильном замке». Какого призрака? Тут же явный тромбоэмболический синдром на фоне хронического стресса и избыточного веса. Пиршества, вино, малоподвижный образ жизни… Какая преисподняя? В Чистилище его, на беговую дорожку, пусть жирок растрясает. Желтая зона!
Она шлепнула желтый стикер прямо на сургучную печать.
Эвандер, восседавший за своим монументальным столом в противоположном конце кабинета, даже не вздрогнул. Повелитель Смерти находился в стадии глубокого, аналитического смирения. Он наблюдал за девчонкой сквозь полуопущенные веки. Её наглость не поддавалась осмыслению. Она брала судьбы — документы, сотканные из нитей самой жизни и смерти, пропитанные болью и грехом, — и обращалась с ними так, словно это были накладные на поставку марли.
Ни трепета, ни страха, ни уважения к непостижимому.
И всё же, Мортимер не мог не признать одной возмутительной детали: её дурацкая цветовая система работала с пугающей эффективностью. Скорость разбора архива увеличилась вчетверо.
Владыка Смерти только собирался сделать ей очередное замечание о недопустимости порчи документов клейкой бумагой сомнительного земного происхождения, как тяжелые двери кабинета с протяжным гулом распахнулись.
Тишина вздрогнула и разбилась.
В святилище Мортимера ввалились двое высших стражей. Обычно бесшумные и безупречные в своих движениях, сейчас они тяжело лязгали доспехами. Между ними, отчаянно сопротивляясь, билась массивная фигура.
— Пустите меня, псы! — громовой рев сотряс своды кабинета, заставив пламя свечей метнуться в стороны. — Я — Ингвар Жестокий! Покоритель Северных Пустошей! Моя армия ждет моего приказа! Вы не смеете заковывать меня в цепи, я сдеру с вас плоть и натяну её на свои барабаны!
Стражи с трудом доволокли сопротивляющуюся душу до центра зала и с силой бросили на колени.
Но Ингвар мгновенно вскочил на ноги. Это был исполин — двухметровая гора призрачных мышц, закованная в астральную проекцию тяжелых, шипастых доспехов. Его лицо, пересеченное глубоким шрамом, исказила маска абсолютной, животной ярости. Он был мертв, его тело осталось на поле боя с разрубленной грудной клеткой, но его воля и эго были настолько чудовищны, что отказывались признавать реальность.
Такие души попадались редко. Полководцы, тираны, безумцы, чья жажда власти была сильнее законов мироздания. Их отрицание смерти создавало плотный кокон, который мешал им перейти Рубикон.