Зал ахнул. Никто не смел так говорить с Герцогом-Драконом. Никто.
Грер сузил глаза. В глубине его зрачков мелькнуло что-то тёмное, первобытное, опасное. Золотые искры вспыхнули в васильковой синеве. Он промолчал, лишь холодно усмехнувшись уголком рта, но воздух вокруг него задрожал от сдерживаемой силы.
Я развернулась и побежала. Бежала прочь от смеха, от его холодных глаз, от собственного разбитого сердца. Тяжёлый шёлк платья путался в ногах, шлейф остался где-то позади, волочась по полу, как отрезанный кусок моей прошлой жизни.
У выхода меня встретил отец.
Он стоял бледный как полотно, его руки тряслись. Он не сказал ни слова, просто раскрыл объятия, и я рухнула в них, зарыдав в голос, пряча лицо в его дорогом, пахнущем табаком сюртуке.
— Папа… папа, прости… — всхлипывала я, чувствуя, как его сердце колотится о мою грудь.
Он крепко обнял меня, шепча какие-то бессвязные слова утешения и защищая от взглядов проходящих мимо гостей, которые продолжали хихикать, тыкая на нас пальцами.
«Позор… Надо будет отозвать приглашение на званый ужин для семьи Фермор! Надо успеть сказать дворецкому!» — донеслись до меня обрывки чужих жизней, где мы больше не имели места.
И тут я почувствовала, словно на мою руку пролился кипяток.
Я дёрнулась, ощущая жгучую, нестерпимую боль на предплечье, там, где сквозь тонкую белизну кожи проступали синие вены. Будто под кожу вогнали раскалённые иглы и начали медленно вращать их.
— Ой! — вырвалось у меня. Я отстранилась, глядя на свою руку.
— Что такое, Ди? — голос отца дрогнул.
— Больно, — прошептала я, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Руку трясло.
Прямо на коже, на моих глазах, проступал узор. Золотые линии, пульсирующие жаром, сливались в сложный, древний знак. Они не просто рисовались — они прожигали путь к костям. Пальцы дрожали, а я тёрла это место, пытаясь стереть несуществующее клеймо, но боль только усиливалась, становясь частью меня.
— Метка истинности, — прошептал отец, поднимая седые брови. В его голосе звучал ужас, смешанный с благоговением. Он медленно поднял взгляд, переводя его через зал. На Грера.
Я подняла глаза сквозь пелену слёз.
Несостоявшийся жених стоял в десяти шагах от нас. Он больше не улыбался. Маска безразличия треснула и осыпалась. Его лицо исказила гримаса шока, смешанного с первобытным ужасом.
Он смотрел на свою руку, где точно такой же огненный знак выжигал кожу, проникая ярким золотым светом сквозь тонкую манжету рубахи. Его зрачки расширились, поглотив синеву, превратив радужку в сплошное, пылающее золото. Он спрятал руку, прижал к себе, чтобы свет не привлёк внимания гостей, злорадно обсуждающих падение дома Фермор.